Именины в вечности

ИМЕНИНЫ В ВЕЧНОСТИ

Миссионерские рассказы

ББК 84 (2 Рос-Рус) 6-5
Р 896
Р 896 Руссо Галина Владимировна.
Именины в вечности. Миссионерские рассказы /
Г. В. Руссо. — Барнаул : Новый формат, 2026. — 98 с.
ISBN 978-5-00274-120-5
ББК 84 (2 Рос-Рус) 6-5
ISBN 978-5-00274-120-5 © Г. В. Руссо, 2026

Галина Владимировна Руссо

Пришла в Церковь 25 лет назад вместо того, чтобы защищать докторскую по системному анализу. Сейчас педагог-катехизатор храма Успения Пресвятой Богородицы.

Оглавление

Именины в вечности ……………………………

Сонный сериал ……………………………….….

Как отец Даниил Сысоев младенца крестил .….

Служба Спасения ………………………….…….

ООО «В здоровом теле — здоровый дух» ….…

Список добрых дел ………………………….…..

Чудо Апостола Андрея ……………………….…

Христос — Свет миру ……………………….….

Притча о вере и знании …………………………

Страшная православная сказочка с хорошим

концом ……………………………… ………….

Географический кретинизм ………… …………

Мухомор серо-розовый …………………………

Рассказ Странника ………………………………

Спецоперация Балагура ………………………...

Сказ про то, как Василь Фомич умер…… …….

Именины в вечности

24-го июля Полина Леонидовна проснулась очень рано и заснуть больше не смогла.

Она всерьез волновалась, каким запомнится сегодняшний день их Максимке. Он на два года младше, чем была она сама двадцать лет назад, но зато ребенок церковный, понимает и чувствует много больше. Наверное, правильно они с Артемом решили, что уже пора, да и отец Михаил благословил… Немного успокоившись, Полина погрузилась в воспоминания.

Воскресенье не задалось с утра. Еще восьми не было, когда мама начала меня будить.

— Вставай, Полинушка, вставай, собирайся, мы сейчас к бабушке поедем.

У меня мозги еще не проснулись, мысли не шевелятся, никак врубиться не могу.

— К какой бабушке? Куда поедем? У меня же нет никакой бабушки!

— Ну как же нет, ребенок, ты что, ее совсем не помнишь?

— Нет, помню, конечно, но совсем чуть-чуть.

А в голове всплывает картинка. Бабушка дремлет на диване, прилегла, должно быть, после обеда, потому что одетая. На ней синее платье в белый горошек. Скучное платье. У меня есть разноцветные фломастеры, недавно только дядя Саша подарил, крестный. Беру я эти фломастеры и начинаю белые кружочки раскрашивать. Красный, желтый, зеленый, оранжевый… Красота! Вот что потом было, не помню. Наказали, наверное, а негативные эмоции сознанием вытесняются, так мама говорит. — Мама, но она же умерла, когда мне три года было! Куда же мы к ней поедем?

— На кладбище поедем, там ее в землю зарыли. Но в земле одно ее тело лежит, оно и правда неживое. А она сама, душа ее — на Небесах, у Господа. У Него все живы!

Нет, для моей непроснувшейся соображалки это перебор. Тело мертвое, душа живая? И живет на небе? Ладно, отложим.

— Мам, ну я сегодня никак не могу! Мы с девчонками договорились у подвала дежурить, в том доме, где почта, и моя очередь с 10-ти до 12-ти.

— Зачем, лапа моя, вам в такой чудесный день сырой подвал понадобился?

— Там кошка живет, и у нее котята, еще совсем мелкие. Два или три. Светка черненького видела, я рыженького, мам, он такой клевый, пушистенький, пузико белое, и на лапках белые носочки. А Натка говорит, что еще какой-то полосатый мелькал. Мы хотим их всех выследить, вытащить оттуда и накормить, они же голодные. Ты мне молока дашь?

— Дам обязательно, только придется тебе после обеда на пост заступать, звони девочкам, передоговаривайтесь. И чем котят отлавливать, они же не дадутся в руки, накормите лучше маму-кошку, а детки ее молоком насытятся. А сейчас собирайся, папа уже готов и скоро сердиться начнет.

С папой не поспоришь, можно и ласковый подзатыльник огрести. Пришлось вскакивать, умываться по-быстрому и на кухню топать. А там — каша! Геркулесовая, правда, с вареньем, но все равно возмутительно!

— Мама, сегодня же воскресенье! Где блины? Или хоть сырники?

— Сейчас быстренько кашей подкрепимся, а когда вернемся, я бабушкин любимый пирог сделаю, с малиной и с мороженым. Мы его всегда на ее день ангела пекли, помнишь? Сегодня ведь 24-е июля, день памяти святой Ольги, а значит бабушкины именины.

— Не, не помню. А почему же ты его в прошлом году не делала, и в позапрошлом тоже?

— Ты еще маленькая была, мы тебя с собой на кладбище не брали. А я хотела, чтобы тебе этот день лучше запомнился. Хотя бы пирогом пока, а потом поумнеешь, Бог даст, и будешь знать, что в этот день обязательно к бабушке в гости ходить надо, поминать ее и молиться о том, чтобы ей там хорошо было.

— Где там? В земле?

— Да нет же, маленькая, у Господа. Она же, твоя бабуля Оля, у Него сейчас, в Его Царствии. Все, дожевывай скорее, папа уже под окнами, слышишь, сигналит нам.

Непонятно все-таки мама объясняет, придется у папы спрашивать. Как только из пробок выбрались, так я к нему и пристала. Он здорово все растолковывает, и что мне нравится, серьезно разговаривает. Я сразу себя начинаю чувствовать взрослой и умной.

— Пап, как же это получается, бабушка Оля на небе, а мы к ней на кладбище едем? Она что, в двух местах сразу?

— Понимаешь, Полинка, мы же живем не в одном мире, а сразу в двух. Деревья за окном, дорога, мостик, который мы проехали, машина наша, твой рюкзачок и яблоки в нем, вы с мамой, и я тоже – все это мы можем увидеть, пощупать, а яблоки и съесть. Это видимый мир, земной, который явлен нам в ощущениях…

— Эй, эй, философией ребенку голову не задуривай, — вмешалась мама — ленинское определение материи воспроизводишь.

— Ладно, Танюша, понял, согласен. Так вот, Полюшка, есть еще и другой мир, прямо здесь есть. Скажи-ка мне, ты маму любишь?

Ничего себе переходы у папочки, как тут за его мыслью уследить?

— Ужасно люблю, - прижалась я к маминому теплому боку - и тебя тоже фантастически люблю, — с трудом выговорила папино излюбленное слово. Он часто говорит: жизнь у нас фантастичная, хорошо хоть, не фанатичная. Разницу смыслов я не очень улавливаю, но запомнила, что фантастика — это хорошо, а фанатика — плохо.

— И мы с мамой тебя безмерно любим. А покажи, пожалуйста, где наша любовь?

— Ну ты смешной, папа, как же ее можно показать, она же не дверца машины, не дерево и не кошка…

— Но ведь она есть? Где?

— Где-где? Везде! Я вас и дома люблю, и здесь, и когда вы на работе, тоже люблю. И даже когда ты, папочка, в Америку летал, я тебя все равно любила, даже сильнее. А ты разве нет?

— И я тоже, доча. Ты правильно заметила, когда любимый человек не рядом, еще больше его любишь. Но увидеть-то любовь нельзя. Потому что она не в видимом мире, а в другом — в духовном. Духовный мир как бы пронизывает все вокруг, он везде. Человек, пока живет на земле, его видеть не может, может только чувствовать, вот как мы любовь друг к другу ощущаем. А потом человек умирает, и видеть вообще перестает. Но мы только для этого земного мира умираем, а в духовном мире остаемся живыми.

— Не получается. Человека всего в землю зарывают, а он остается живым?

— Не всего человека закапывают, Полюшка. Зарывают только тело человека, а у нас есть еще и душа. Это она, душа, умеет любить, и еще много чего другого, котят бездомных жалеть, например. Пока человек живет, у него тело с душой крепко-крепко связаны, по отдельности они пребывать не могут. А когда человек умирает, они разъединяются. Тело остается здесь, в гробу на кладбище, и душа попадает в духовный мир, и человек продолжает жить там. Как в одной мудрой книге написано: «И возвратится прах в землю, чем он и был; а дух возвратится к Богу, Который дал его» (Екк 12:7).

— Ой, папа, погоди! Человек — это его душа? Раз тела нет, а человек живет. Тот самый человек, никакой другой? Значит, душа главнее? А тело тогда зачем?

— Ну, солнышко, сколько вопросов сразу. Как бы попроще сказать… Душа умеет только думать и чувствовать. Ни машину водить, ни книжки читать, ни котят кормить она не умеет, у нее же ни глаз нет, ни рук. А у тела есть. Душа командует, а тело исполняет. Душа без тела ничего здесь, на земле, сделать не может, а если бы тело без души осталось, оно бы таких глупостей наворотило… Так что душа, конечно, главнее.

— А как же тогда душа в небесном мире живет, если она ничего делать не умеет?

— Там не надо ничего делать, Полинушка, там надо только уметь любить, а этому душа как раз и должна на земле научиться. Ну а потом, когда придет время, Господь даст душам новые тела, и тогда все люди воскреснут для новой жизни.

— Как здорово, пап! И мы воскреснем? И бабушка? И мы с ней встретимся?

— А как же, обязательно. Только вот, понимаешь, есть тут некая заковыка…

— Ленька, окстись, — вступила мама. — ты что, Полине всю догматику изложить решил? Бога побойся, ребенку 9 лет только!

— Твоя правда, хватит пока. Да мы уже и приехали. Ты не печалься, дочка, я тебе все-все расскажу, что сам знаю, только постепенно, а то у тебя в головенке винегрет получится. И не фыркай, на сердитых воду возят, — предотвратил папа мою начинающуюся обиду.

Стоянка для машин была далеко от ворот, к которым мы направлялись, и дорога шла по самому солнцепеку, так что подошли мы к кладбищу совсем спекшимися. Зато войдя в ворота, просто окунулись в теневую прохладу огромных деревьев. По извилистой дорожке мы долго продвигались в глубину этого леса в городе, и чем дальше шли, тем тише становился уличный шум и явственнее слышалось пение птиц. Как-то очень спокойно сделалось, тихо и радостно. Я подумала, что, наверное, бабушке здесь уютно лежать.

Вокруг было множество оградок, внутри которых стояли кресты или памятники, и на всех были написаны имена. Мама объяснила, что это имена тех, кто там, в земле. Кресты были все одинаковые, ну разве что какие-то из бетона, а другие из камня, а памятники все разные. Некоторые очень красивые, на нескольких были даже портреты нарисованы. Я спросила:

— Мам, а почему у одних кресты, а у других памятники? А у бабушки что?

— А кто что захотел, тот то и поставил. Усопших своих ведь родственники хоронят, вот и выбирали на свой вкус. Есть, правда, одно правило, но его сейчас далеко не все знают и исполняют. Понимаешь, если человек в этой жизни открыл для себя духовный мир, общался с Богом, учился у Него любви, то такой человек завещает близким поставить на своей могиле крест. А если он с Господом в земной жизни не встретился, смысла Креста не познал, то может и памятник попросить поставить. Но родственники могут его и не послушаться, а сделать так, как им удобнее.

— Мама, а как это — смысл Креста? Какой у Креста может быть смысл?

— Э нет, Полюшка, это к папе вопрос, он же тебя догматическому богословию обучать взялся. Все, пришли, смотри, вот наша могилка.

Свернув с дорожки, мы подошли к невысокой оградке. На могиле стоял крест, а на нем короткая надпись: Раба Божия Ольга. Ура! Крест! Значит, бабушка любить научилась…

Родители быстро убрали листья, которые нападали в оградку с клена, здесь же и растущего, полили цветущие анютины глазки, поставили в вазочку букет из ромашек и васильков.

— Молодец, что цветы полевые, как Ольга Петровна любила, — похвалил папа маму.

Мама достала из сумки платок и книжку, платок накинула на голову, а книжку отдала папе. Они встали рядышком, папа поставил меня перед собой и начал читать вслух: «Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас…»

Он читал, и что-то непонятное происходило вокруг. Менялось само пространство, возникал действительно какой-то другой мир. Только вот я даже внутри себя не могла найти слов, чтобы про этот мир рассказать. Вспомнилось вдруг: «Ни в сказке сказать, ни пером описать».

«Со духи праведных скончавшихся, душу раба Твоего, Спасе, упокой, сохраняя ю во блаженной жизни, яже у Тебе, Человеколюбче…» - читал папа. И я чувствовала, что он просит у Бога, чтобы бабушке Оле было хорошо там. И что ей и вправду хорошо. И она здесь, с нами, или мы с ней, не знаю уж, как сказать. И все мы любим друг друга.

«Во блаженном успении вечный покой подаждь, Господи, усопшей рабе Твоей Ольге, и сотвори ей вечную память», - уже не говорил, а пел папа, и мама ему подпевала.

Удивительный, невыразимый словами покой опустился на нас. И тихая радость от того, что мы вместе, если не есть, то непременно будем.

— Мамочка, почему же это так хорошо? — шепнула я пригнувшейся ко мне маме.

— Это, солнышко мое, Господь тебя коснулся Своей благодатью. Не забывай этой минуты никогда, старайся почаще приходить к Богу.

— Куда мам, сюда, на кладбище?

— Не обязательно, Поленька, Господь ведь везде. Он приходит к нам, когда мы обращаемся к Нему в молитве. Вот как сейчас, мы молились Ему за бабушку, и Он тебе на мгновение открылся.

— Мама, я хочу, чтобы всегда так было!

— Нет, лапонька, так не бывает. То есть вообще-то бывает, но для этого нужно очень много потрудиться. Лет эдак 30 или 50.

— Так долго! А как это — потрудиться?

— С этим, малышка, к отцу, это он у нас специалист по аскетическим подвигам, — и мама бросила на папу лукавый взгляд. А папа почему-то покраснел.

Обед у мамы был уже приготовлен, а пирога не было. Я хотела расстроиться, но папа назвал меня обжорой, а мама сказала, что пирог готовится 5 минут. Она взяла бисквит и насыпала на него ароматную лесную малину, которую мы вчера на даче набрали. Достала из морозильника брикет мороженого, быстро разрезала его на пластинки и выложила поверх малины. Залила все сверху какой-то белой массой и засунула в горячую духовку.

— Мам, там же жарко, мороженое растает!

— Не успеет, Полюшка, сверху у меня белки с сахаром, они мгновенно затвердеют и не пропустят тепло к мороженому.

Так и получилось, сверху хрустящая корочка безе, а внутри холодное мороженое. Шоколадное, мое любимое. Вкуснотища!

— Видела, как все просто делается? — спросила мама. — В будущем году будем вместе с тобой печь, чтобы ты научилась и сама каждый год в бабушкин день ангела готовила.

— Пирог — это здорово, — сказал папа. — Только главное, не забывай за бабушку Ольгу молиться. Не только в день ангела, но и круглый год. Это будет твой первый аскетический подвиг.

Тут папа как-то очень иронично посмотрел на маму, а мама почему-то покраснела.

Рыжего котенка мы все вместе поймали вечером и взяли себе. Папа хотел его назвать Чубайсом, но мама сказала, что не потерпит в доме такого безобразия. И вообще, он оказался не котом, а кошкой, и назвали ее Солнышком.

Сегодня все повторится. Максимка встретится со своей прабабушкой. А пока он, только глазенки продрал, возится с котятами, правнуками Солнышка.

Сонный сериал

Начался этот сериал снов лет где-то в двадцать, может, чуть позже. В юности я смотрела другой сериал, красивый и умиротворяющий. Несколько раз в год мне снилось, что где-то в поле или на лесной поляне я собираю букет цветов. И цветы выбираю не произвольно, а так, чтобы в букете были все переходные цвета от красного к синему. Чудесные букеты получались!

А потом пошел другой сериал. С той же частотой — два — четыре раза в год. Тут сны были динамичные, напряженные. Объединялись они сюжетом и чрезвычайной сочностью красок. Засыпая, я попадала в очень яркий мир, как бы только что умытый. Сюжет все время был один — движение. Иду, бегу, еду, от кого-то убегаю, кого-то веду, что-то ищу…

Первый сон начинался спокойно. Поднимаюсь по склону холма где-то на черноморском побережье. Вокруг южные домишки, около них люди отдыхают на скамейках, деревья зеленые, цветы по-южному красочные. Подхожу к какому-то одноэтажному зданию, большому и явно заброшенному. Почему-то оно ассоциируется с поликлиникой. И тут меня кто-то начинает преследовать, с явно недобрыми намерениями. Прячусь в здании и обнаруживаю, что у него очень необычные стены, по сути, не стены, а узенькие коридоры, повторяющие конфигурацию комнат, весьма беспорядочную. И вот по этим запутанным коридорам я пробираюсь, убегая от кого–то страшного, находясь при этом в состоянии почти что истерики. Сюжет не завершен, просыпаюсь.

Сажусь за руль ярчайше красной маленькой машинки и еду на огромной скорости сквозь чрезвычайно живописный среднерусский пейзаж. Притом, что автомобиль не вожу и даже в марках не разбираюсь.

Предрассветный город. Высокие дома, смоченный дождем асфальт. Все вокруг серое. Это единственный сон, где нет буйства красок. Бегу куда-то, причем весьма резво, куда-то явно спешу. О, вспомнила куда — на вокзал! Только вот бегу — на четвереньках, так, как невозможно человеку. Ассоциация с серым волком.

Высоко в горах на леднике. Ослепительное солнце, сверкающий снег, люди в пуховиках насыщенных цветов. Ждем вертолета. Он садится, непривычно зеленый на белом снегу. Куда-то летим.

Штольня (горизонтальная горная выработка, такой коридор в горе), сильно разветвленная. Где-то далеко внутри — источник, к которому я обязательно должна привести своих спутников. За нами погоня, прячемся, петляем, пытаемся затаиться в темноте, выключив фонари. Финал открытый.

Огромный ангар. Под потолком — переплетение толстых деревянных балок. И по этим балкам я пытаюсь пройти его насквозь, причем так, чтобы меня никто не заметил.

Способ передвижения совершенно фантастический, даже описать сложно. К машине, типа военной полуторки, прикреплен трос. На нем — металлический круг на колесиках. Я держусь руками за этот круг и еду за машиной, находясь при этом в горизонтальном положении над землей. Хорошее шоссе, какие-то развязки перед гигантским строением, напоминающим остров с картины Чюрлениса «Спокойствие». Но вот дорога резко заканчивается в горном полуцирке. Радостно констатировав «дальше дороги нет», начинаю взбираться по крутому склону.

Все эти сны были до крещения. После — только одна «серия», через пять лет.

Полустепь — полупустыня. Такой ландшафт я потом видела в Израиле. Высоченная гора конусом, как нашлепка на равнине. К вершине идет спираль дороги, обычной проселочной, среднерусской. Солнце совершенно пылающее прямо над головой, тени нет нигде. Еле-еле ползу вверх. Я обвязана толстенным канатом, типа корабельного. Впереди — отец Виктор в рясе. Другой конец каната у него на плече, он тянет меня вверх. Дошли до площадки с родником. Батюшка сам напился, а меня только окропил и потащил дальше.

Я успела пересказать этот свой сон батюшке за пару месяцев до его гибели. Он только хмыкнул в ответ.

Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего протоиерея Виктора.

Как отец Даниил Сысоев младенца крестил

История эта произошла несколько лет назад в Москве. Рассказала мне ее одна из непосредственных участниц событий.

В семье ее сестры родился мальчик. Прошло 40 дней, подошло время крещения. Обычно крещение происходит в храме, и крестят сразу всех пришедших. Но иногда, если родители непременно хотят, чтобы ребенок крестился один и в привычной обстановке, батюшку приглашают домой. Семья была церковной, с отцом Даниилом они были знакомы, вот и попросили батюшку провести Таинство на дому.

Два дня занимались генеральной уборкой, буквально «вылизали» всю квартиру, особенно ванную комнату, момент-то торжественный. Пришел батюшка. Ну, говорит, наливайте воду в тазик. Родня взмолилась: «Батюшка, давайте в ванне покрестим, полным погружением!» Батюшка отвечает: «Да вроде тазика для полного погружения достаточно» Они продолжают настаивать. Отец Даниил хмыкнул: «Хорошо, давайте».

Налили полную ванну воды, отец Даниил совершил над младенцем Таинство. Его спрашивают: «Батюшка, куда благословите воду вылить?» Вода ведь во время крещения освящается, и в канализацию ее сливать нельзя. Спрашивают, а сами ждут обычного ответа: «Да под дерево во дворе». Ан нет. Благословил батюшка выливать воду из ванны в реку, в проточную воду, как по более строгим правилам положено.

Воды в ванне ох как много. Ближайшая река — в километре. Лето, жара. Вокруг дома реконструкция идет, все разрыто, на тележке сосуды с водой не увезти. Всей семьей полдня ведрами таскали под удивленными взорами соседей.

Теперь сами со смехом рассказывают, как их отец Даниил от своеволия отучал.

Служба Спасения

На 18-й этаж Настасья пошла пешком. Лестницей пользовались редко, а убирали ее еще реже, запашок еще тот, мусор, окурки, какие-то подсохшие лужи. Уже к 4-му этажу Настя стала задыхаться, и, увидев разбитое окно, она присела подышать на подоконник. Пожалуй, мама права, надо с собой ингалятор носить, мелькнула мысль. А, впрочем, теперь уже не надо.

Продышаться долго не удавалось. Организм возражал против физической нагрузки, даже такой мизерной. Ему, организму, тоже было невмоготу, как и самой Насте. А Настасья старалась организм жалеть, хоть и ненавидела свое тело со страшной силой. Оно было отвратительно, как и этот замызганный подъезд, как убогая, вся в разводах от протечек квартирка на последнем этаже панельного дома, где она жила с родителями, как обезображенные глумливых хохотом лица соучеников по 10-му «в», орущих ей вслед: «Во, гляньте, бегемотица пластается!», «Эй, ты, тумба на ножках!», «Камбала проплыла!». «Почему камбала?», — спросила она у Юрки в тот единственный раз, когда он снизошел до разговора, после того как Настя заняла третье место на городской олимпиаде по математике. Тогда на нее дня три смотрели почти как на человека и даже иногда разговаривали. «Потому что широкая и плоская, как рыба-камбала, ты что, Клячкина не знаешь, серость?» – ответил записной классный красавец. На этом все беседы и закончились, Настасья разрыдалась, детки поржали, и опять она окунулась в свое бездонное одиночество посреди пира всеобщего общения.

Но не всегда же она была такой толстой, страшной и неуклюжей, не всегда! Настя хорошо помнила себя маленькой, а что не помнила, то на старых фотографиях у мамы в альбоме видела. Вот она на пляже в своем первом купальнике, его бабуля сшила, бордово-фиолетовый, очень красивый, и сама Настасья вполне себе симпатичная и стройная. Вот они с Мишкой на заборе сидят, это на даче было, сидят и грызут мороженое, которое деда со станции принес. С Мишкой она дружила, а еще с Борькой, он старше был на три года и всегда для малышни какие-то приключения организовывал: то разведку грибных мест, то прыжки с песчаного обрыва. А это они с Наташкой, они учились вместе и в одном доме жили, так вообще не расставались, когда родители по домам растаскивали, они друг другу по телефону названивали. Здесь они в карнавальных костюмах сняты, пиратов изображали, и ничего, бравые пираты получились, но изящные.

На приятных воспоминаниях Настя добрела до 9-го этажа. Но тут всплыла в глазах общая фотка 6-го класса, где они все сгрудились вокруг кучи собранной макулатуры. Такое вот ретро-мероприятие завучиха придумала – собирать макулатуру на издание школьной газеты. Будто остались еще олухи, которые в интернет не ходят. А следом возникла картинка той самой квартиры, которая сломала ей жизнь. Темная, как пещера, окна коричневыми гардинами завешены, плотными, чуть не плюшевыми, диваны и кресла завалены стопками газет и журналов, и пахнет пылью. Это им с Наташкой повезло тогда наткнуться на макулатурный Клондайк, они еще Мишку с Вовкой позвали, самим не перетащить было все это богатство.

Гепатитом заболели все четверо. Но только Настасья — в тяжелой форме. Ребята отлежали по три недели в больнице и забыли навсегда об этой напасти. А Настя загремела в институт экспериментальной медицины, где отрабатывали новые методы лечения. Маме не сразу даже сказали, что ей колют преднизалон. А когда мама разобралась, что это такое, и пыталась выяснить, можно ли 12-летней девочке вводить мужские гормоны, ей ответили грубо: «Если бы не это лекарство, она бы уже умерла». Врали, конечно. У них просто в плане преднизалон стоял, им тогда все болезни пытались лечить.

Оттуда и Настино ожирение. А еще гипертония, нарушения пищеварения, угри и усики на физиономии, как у мужика. И все обмены нарушены в каком-то невообразимом сочетании - водно-солевой, белковый, минеральный, гормональный… Врачи от нее уже отступились. Утешают, хоть и весьма сомнительно: «Что ты переживаешь, ты же такой очаровательный пупсик». Маме же сказали, что ничего они понять не могут, что такого графика гормонального фона, как у ее дочки, они вообще в глаза не видели. «Вот, смотрите, здесь и здесь должны быть максимумы, а здесь, наоборот, максимума быть не должно», - подслушала себе на беду Настасья. А еще докторица сказала маме, что рожать ей не стоит. Забеременеть-то она, скорее всего, сможет, и выносить тоже, а вот кого родит, какого монстра, предсказать никто не возьмется.

Мама рыдала ночью на кухне, а Настя и плакать не могла, она впала в странное состояние полного безразличия ко всему на свете. Просто выпала в пустоту. И, встав утром, из этого бесчувствия не вышла, так в нем и пребывала и, передвигаясь на автомате, кое-как доползла до школы.

Первым уроком была Настина любимая математика, и математичку Софью Михайловну она тоже вроде как любила, ну не ненавидела, по крайней мере, как всех остальных училок. Софья одна ее не обижала, не смотрела с отвращением, не подшучивала внешне добродушно, а на самом деле издевательски. Софья же иногда Насте даже улыбалась! Поэтому, когда, немного опоздав, Настя с трудом втискивала свое рыхлое тело за парту, никакой подлянки она не ожидала. Слова учительницы: «Анастасия! Ну, какая же ты Спицына, ты целая Бегемотина, смотри, бедного Владика совсем в проход спихнула!» — с трудом пробились через ее сумеречное сознание. Она провалилась в буквально осязаемую липкую черноту стопроцентной покинутости, явственно услышав раздавшееся при этом мерзкое чавканье. Абсолютно не осознавая, что делает, Настя встала и на деревянных ногах направилась к двери, не обращая никакого внимания на общий хохот и чей-то выкрик вслед: «Смотрите, корова-то наша как страус вышагивает».

Внутри у Насти, заполняя ее целиком, пульсировала ровно одна мысль, очень привлекательная, которую она вычитала в интернете, но раньше в голову не брала: «Жить так противно, что лучше умереть». Причем затягивать с исполнением этой инструкции было совершенно невозможно. Перед глазами стремительно метались черные тени, а впереди периодически вспыхивал синий огонек, влекущий за собой. Она шла совершенно механически, не видя и не понимая, куда тянет ее какая-то неодолимая сила.

Вывалилась из своего странного забытья Настя у подъезда высотного дома, стоявшего между школой и домом. Просто услышала где-то внутри себя команду: «Стой! Это здесь». И вот теперь, погрузившись в воспоминания, она поднимается по вонючей лестнице на крышу, чтобы положить конец своему такому бессмысленному и мучительному существованию.

Ржавая задвижка. Тяжелая скрипучая дверь. Слуховое окно. Лестница к нему без двух ступенек, так что Настя еле-еле переползает наверх. Серебристая покатая крыша, скользкая от мелкого осеннего дождя. Такой дождик называют «мороситиком». Только бы не поскользнуться. Вот и край. «Прыгай скорее», — звучит в голове. Все как в замедленном кино. Настя поднимает ногу, чтобы ступить в пустоту. Резкий порыв ветра. Следующий кадр: она лежит на спине метрах в трех от кромки крыши. Подташнивает, как от взлета самолета. Над ней как бы раскинут белый полог. Провал в темноту бесчувствия.

Очередной кадр. Все та же крыша. Настя сидит на приступочке у трубы, привалившись к кому-то белому и теплому. Голова ее накрыта… огромным крылом с блестящими белоснежными перьями. Крылатое существо укачивает Настасью в своих объятиях и тихонько напевает незнакомую песню. Настя разбирает только: «Спаси и сохрани, спаси и сохрани».

— Ну что, пришла в себя? — слышит Настасья.

— Да, наверное, — отвечает Настя. — А что это было?

— А это ты, Настенька, решила из жизни уйти. Большая уже девочка, умненькая, а так и не поняла, что расстаться с жизнью невозможно. «Выхода нет», — видела такую табличку?

— Почему невозможно? Вот люди умирают и перестают жить. И ничего больше не будет, ни злобы вокруг, ни боли, ни одиночества, никаких мучений, и меня не будет. Как компьютер — вырубишь, и все.

— Откуда ты это знаешь, Настя? Ты ведь не умирала. И те, кто умер, рассказать тебе этого не могли, ведь правда, если их уже нет?

— Все так говорят, и биологичка рассказывала, что мозг отключается, и все, финиш, человека нет. «И только добрые дела останутся от человека, которые он сделал, и дети, которых он родил и вырастил» — это она нас воспитывает так. А мне и рожать нельзя, даже если найдется потенциальный папаша, и человеколюбия у меня никакого нет, наоборот, отомстить всем хочется, кто меня изводит, и никто меня не любит, все только смеются.

— И что, такая уж у тебя беспросветная жизнь? Без ничегошеньки хорошего? Бывают у тебя хоть минуты, когда настроение благодушное? И когда ты сама кого-нибудь любишь?

— Нет, ну бывают, конечно. С родителями на концерт недавно ходили, я между ними сидела, и музыка играла такая светлая. Или к тете Ане мы с мамой ездили, это ее подруга, у нее дома и красиво, и уютно, и весело сразу, это редко бывает. Иногда в школу к нулевому уроку идешь, и первые лучи солнечные на куполах храма играют. Я даже останавливаюсь, и в душе так радостно становится. А когда в колокола звонят, вообще внутри все поет. Или вот осенью мы за грибами ходили, лес тихий и прозрачный, и пахнет свежестью и опятами. А еще…

— Вот видишь, сколько у тебя в жизни хорошего. И ни фигура твоя, ни повышенное давление не мешают всему этому радоваться. И наплевать, что о тебе в этот момент кто-то другой думает или даже говорит, правда?

— Вообще-то да. Только этого так мало! Так, проблески редкие в сплошном мраке.

— Но они же есть, Настя! А теперь представь, что их нет совсем. Ты помнишь, в каком состоянии тоски и помрачения ты собралась прыгать с крыши?

— Ой, кошмар какой был!

— А представь себе, что в момент твоего шага в 18-ти этажную бездну, остановилось время. То есть все перестало меняться. И то состояние осталось бы с тобой навсегда, ты бы с ним ушла в вечность. На-все-гда! Представила?

Настя представила, с фантазией у нее всегда было хорошо. Такой ледяной безысходности ей еще испытывать не приходилось. Из самой глубины вырвался горестный вопль:

— Н-е-е-т! Не хочу!

— Да не будет! Так с самоубийцами бывает, а ты же удержалась, хоть и на самом краю. Начинай понемногу жить, Анастасия. Жить так, как человеку положено. Я тебе помогу.

— А ты кто? Мы же с тобой не познакомились.

— Уж конечно, не до этикета было, нужно было помешать тебе сделать самую страшную из возможных ошибок. Я твой Ангел-хранитель. Как только ты меня позовешь, я приду, и мы вместе будем разбираться во всех твоих проблемах. Только больше ты меня глазами не увидишь, я буду общаться напрямую с твоей душой, а твое дело — научиться меня слышать.

— Как это?

— Это несложно. Просто попроси. Давай с тобой сейчас выучим: «Ангеле Божий, хранителю мой святый, на соблюдение мне от Бога с небесе данный, прилежно молю тя: ты мя днесь просвети, и от всякаго зла сохрани, ко благому деянию настави, и на путь спасения направи. Аминь» И слушай внутри себя. Запомнила?

— Да, кажется. Даже странно, для меня всегда стихи учить было мучением.

— Ну и хорошо. А сейчас я тебя домой отнесу. Ляжешь спать пораньше, а завтра проснешься, и все будет по-новому.

***

Нет, прямо с завтрашнего дня Настина жизнь не изменилась. Но сейчас, накануне своего 33-х-летия, Анастасия Никитична вспоминала ту испуганную, отчаявшуюся девчонку разве что со светлой щемящей печалью. Особо постройнеть и похорошеть ей за эти годы не удалось, замуж не вышла, и болезни многочисленные никуда не делись, только притерпелась к ним. Но как же хорошо ей стало жить на свете, едва она перестала, с помощью Хранителя, смотреть на себя чужими глазами! Как много всего уже было! Университет, развеселые студенческие сборища и невероятно увлекательные умственные тусовки. Вечера с песнями у походных костров и завораживающие спуски годилем со снежных склонов. Работа в самой лучшей лаборатории, о которой можно было только мечтать, и с самыми чудесными коллегами, о которых и мечтать было сложно.

А если спросить Анастасию Никитичну, не мучает ли ее одиночество, она ответит со светящейся улыбкой, делающей лицо очень милым: «С Богом одиночества не бывает». И поделится своей радостью: «В этом году мой день рождения с Пасхой Господней совпал, так что счастливей меня вы вряд ли человека найдете».

ООО «В здоровом теле — здоровый дух»

На работу Николай Степанович сегодня в порядке исключения шел с удовольствием. Даже спешил так, что завтракать не стал, решил, что в больничном буфете перехватит что-нибудь. Но сначала зайдет в реанимацию посмотреть, что там со вчерашним травмобольным. Уж больно уникальный случай. Этот человек, Кашемиров Антон Васильевич, 42 года, образование высшее техническое, неработающий, до того, как на своем Бентли Бентайга на скорости под двести влетел в ограждение, был абсолютно, стопроцентно, вызывающе здоров. Все показатели не просто в пределах возрастной нормы, а будто ему лет тридцать. И накачан отменно, мышцы невооруженным глазом видны. Явно выделяется на общем фоне хиловатого нынешнего народонаселения, с которым Степаныч привык иметь дело. Откуда это чудо свалилось на головы озадаченным медикам?

Уходя вчера домой, Николай Степанович дал задание ночной медсестричке Машеньке пошарить в интернете, выяснить, кто же он такой, этот Кашемиров. Поэтому, заглянув в палату, и удостоверившись, что аппаратура функционирует нормально, сиделка присутствует, а герой расследования по-прежнему в коме, он отправился на сестринский пост.

— Ну что, Машенька, как твои интернет-изыскания, удалось расшифровать нашего уникума? — спросил Степаныч, заглядывая за плечо девушки, утонувшей, казалось, в экране ноутбука.

— Ой, Николай Степанович, как напугали! Удалось, конечно. Это же такая известная персона, о нем куча людей пишет. «В Контакте» — больше трех тысяч друзей. И свой сайт у него есть. Знаете, как его называют? Авва Антоний!

— Погоди, погоди, Мария! Авва – это же обращение к Богу, Создателю и Творцу.

— Так он и есть творец. Он сам себя сотворил. Маленьким болезненный был, до ужаса, там на сайте его медкарта выложена, я прямо ошалела, ну никак такой ребенок выжить не мог. До десяти лет по больницам жил. А потом решил, что за свое здоровье человек должен бороться сам. Читал все подряд, про все методики оздоровления, все к себе применял и учился слушать свой организм — помогает или не помогает. Постепенно выстроил собственную систему. И не только. Еще и разработал принципы, по которым надо отбирать свои методики. Теперь других учит, семинары проводит, тренинги, книги пишет. Так что понятно, откуда у безработного Бентли завелся. Ведь всем помогает! У него целое сообщество последователей. Их девиз: «Человек сам творец своего здоровья!». Настоящий хозяин жизни! Нельзя, чтобы он умер, он нужен людям!

— Машуня, эк тебя понесло! Умерь восторги, сформулируй, в чем же его метода состоит. Систему вычленила? Изложи, пожалуйста, членораздельно.

Маша училась на 3-м курсе меда и во всем пока еще пыталась отыскать систему. Николай Степанович об этом знал и всячески ее стремления поощрял.

— Ой, это сложно оказалось. Там такой коктейль причудливый, и йога, и цигун, и рейки, и холотропное дыхание, и вегетарианство, раздельное питание, БАДы разные, нейгун, силовой тренинг, гимнастика хаду, бодифлекс, скипидарные ванны, Порфирий Иванов…Вроде все методики известные, у каждой своя духовная подоплека, одна другой зачастую противоречит, как их смешивать? Вот тут новшество и заключается. Авва Антоний из всех этих систем вычленил чисто физическую, телесную составляющую, а все религиозные и мистические элементы отбросил. Мы же живем в материальном мире, живем в своем физическом теле, и именно с ним нужно учиться работать, а не всякую магическую фигню изобретать. Мне лично такой подход нравится, он к научному близок, нас так и в институте учат. И опытом многих сотен, если не тысяч людей подтверждается.

— Человек, стало быть, самобытен. Тело человеческое само себе хозяин, так выходит? Оно само себя сотворило и живет — поживает вполне самостоятельно? Души человек как бы не имеет, и духовного мира никакого нет, и Бога нет, так что ли?

— Ну да, похоже. У них еще такой лозунг есть: «Богом может стать каждый».

— Каким же богом, если духовный мир в их картине реальности отсутствует?

— Да, путаница получается, я заметила. Даже с утра пораньше Витьке позвонила, своему однокласснику, перед литургией его поймала и пересказала вкратце систему аввы Антония. Он в семинарии учится, в священники готовится. Будет скоро отец Виктор, кланяться ему станут, смешно прямо. Нам, как ни соберемся, все вкручивает, что тело и душа человека неразрывны, друг без друга не существуют. И как же, спрашиваю, у этого аввы получается — ни о какой душе и речи нет, а тело и внешне совершенным становится, и здоровым до противности.

Думала его в тупик загнать, а Витька нисколечко не удивился, и говорит: «Еще бы, этот твой авва — драгоценный подарок лукавому. Тому ведь только и надо, чтобы человек не о душе своей бессмертной думал, а о теле, которое сгниет в земле. А уж идея о том, что человек сам себе творец, так это вообще его излюбленное лакомство, еще со времен прародителей. И чтобы этих заблудших овец в их теории укрепить, он никакой энергетики не пожалеет, он такие «заказы» всегда в лучшем виде исполняет. Так что здоровое тело аввиным адептам обеспечено». Еще рассказал их семинарский, типа, анекдот: «В здоровом теле — здоровый дух? На самом деле — одно из двух!», — и заржал, будто не в духовной школе подвизается, а в цирковом училище. «Кашемировцы же, — говорю, — ни в Бога, ни в черта не верят». А он: «Вот-вот, этим неверием сами себя в лапы дьяволу и отдают. Все, Машка, с твоей духовной безграмотностью пора завязывать, в субботу встречаемся, я тебя миссионерить буду». Свидание, короче, назначил.

— Ну и слава Богу, — радостно произнес доктор, — меня-то ты не слушаешь. — А у мужика диагноз-то серьезный, перелом костей основания черепа, кровоизлияние в левое полушарие, и еще по мелочи. Пойду взгляну, как он там.

Но Антон Васильевич Кашемиров, 42 года, образование высшее техническое, неработающий, находился сейчас вовсе не там, не в освещенной тусклыми лампами тесной реанимационной палате на 4-м этаже. Он ощущал себя висящим в воздухе, причем, как откуда-то точно знал, в практически безграничном пространстве. Но только ощущал, видеть он ничего не мог, даже собственного тела. То ли по причине отсутствия последнего, то ли из-за абсолютной темноты, про которую говорят: «хоть глаз выколи».

Неожиданно темнота перестала быть пустой и леденящей, она наполнилась чьим-то ласковым присутствием. И непонятно откуда прозвучал внятный мелодичный Голос:

— Адам, где ты?

— Я не Адам, я Антон, — мгновенно откликнулся Кашемиров, обрадовавшись, что тьма перестала быть безжизненной, — А ты кто? Я тебя тоже не вижу.

— Так это и неудивительно. Тело-то твое на земле осталось с глазами вместе, а духовным зрением ты не обзавелся. А Я — Тот, кто тебя создал.

— Неправда, — запротестовал Антон, —- я себя создал сам!

— Сам ты только оздоровил свое тело, слегка подправил его, да и то не совсем сам, кое-кто тебе в этом активно помогал. Но сейчас материальный мир ты покидаешь, а здесь, в Моем Царствии, живут не тела, а души. Причем не все, а только те, что уже на земле хотя бы начали постигать духовный мир, напитались духом. Ты же жил исключительно земными интересами, поэтому здесь твоя душа пуста, как пересохший колодец в пустыне. Тебе здесь попросту нечем жить.

— Как же так, — возопил Антон. — Я же принес столько добра людям, я научил их творить свое здоровье…

— Ты не понял,—- прервал его Голос, — ты вовсе не помогал людям, а наоборот, сбивал их с пути истинного, который Я предназначил каждому из них. Если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму. Так что Мне еще предстоит встречать в этом «черном ящике» твоих последователей, и вряд ли они будут благодарны тебе. Вот посмотри, кстати. Ты этого человека знаешь?

— Не хочу ее видеть, она меня предала!

—Ну-ну. Расскажи.

— Она моим участковым была, еще в детской поликлинике. Очень мне помогала, когда я сам себя творить начал, про всякие медицинские тонкости объясняла. Потом мы с Ниной Петровной стали вместе работать, ООО «В здоровом теле — здоровый дух» на паях организовывали. А когда у нее рак обнаружили, она не стала наши методы использовать. Наоборот, закудахтала: «Тошенька, это воля Божия, нельзя ей противиться, мы и так с тобой Господа прогневали, мне болезнь для покаяния дана, и чтобы ты тоже задумался…» И умерла! Ненавижу слабаков! И идее изменила, и меня бросила!

— А на ее похоронах ты был?

— Да не хотел идти, оскорбила она меня страшно, но все же пошел почему-то.

— И что увидел? Ничего тебя не удивило?

— Не только меня, все изумлены были. В последние дни у нее лицо было прямо все искажено болями, а у усопшей у нее выражение было такое безмятежно-счастливое, что взгляд не хотелось отводить, будто не лицо, а лик.

— Ты не понял почему? Это же Я тебе показывал, как человек спасается покаянием. И еще не раз Я к тебе обращался, но увы…

— И что же со мной будет дальше? Я что, навсегда останусь в этом кромешной мраке?

— Так других вариантов-то нет. Ну попробуй, оглядись вокруг, посмотри внимательно во все стороны, видишь ли ты где-нибудь хоть проблеск света?

Карманов выполнил указание очень тщательно, хотя не смог бы даже сам себе объяснить, как ему это удалось при полной невозможности определять направления. Но ни одной искорки света ему заметить не посчастливилось.

Собеседнику, казалось, результат этого поиска был известен заранее.

— Вот видишь! Ты не можешь лицезреть Меня, а ведь Я здесь, и Я есть Свет. Так что, увы, ты обречен оставаться во тьме.

— А-а-а! — истошным голосом заорал Карманов, и нарушил этим криком последнюю хрупкую связь со своим телом, оставшимся лежать в реанимационной палате. Так что когда Николай Степанович, заглянувший все-таки по дороге в буфет, добрался до четвертого этажа, пациент уже был мертв.

На красивом ухоженном лице гражданина Кашемирова застыло злобно-обиженное выражение избалованного ребенка, которого лишили вожделенной игрушки. Маша, взглянув на покойного, задумчиво сказала:

— Надо Витьке позвонить, пусть его отпоют, он же настоящий герой, таким дохлятиком был, а сотворил сам из себя вон какого здоровяка, на такой подвиг мало кто способен. Тогда ему Бог помогать будет.

— А он разве был крещеным? — удивился Николай Степаныч.

— Нет, он считал, что человек сам хозяин своей судьбы, а идея Бога — это для слабых, для тех, у кого не хватает мужества жить своим умом.

— Так с чего же ты, Мария, взяла, что он там, в вечности, вообще с Богом встретится? Раз он некрещен, то они, если по-простому сказать, между собой незнакомы. А преобразиться там человек уже принципиально не может, для изменений нам специально отмеряно время земной жизни.

— И что, вот он, такой молодой и симпатичный, такой талантливый… да еще и скольким людям помог свои недуги победить — и уйдет в небытие? — недоверчиво спросила Маша - Это несправедливо!

— Не могу знать, пути Господни неисповедимы, но лучше уж не рисковать так, как он, Машенька. А ты, кстати, крещена?

Список добрых дел

Домой из школы Вовка бежал бегом. Ему обязательно и срочно нужно было повидаться с дедушкой, пока не придет медсестричка Тамара и сделает деду укол. Потому что потом он заснет до самого вечера, а Вовке невтерпеж было рассказать о той напасти, которая неожиданно свалилась на их 7-й «Б». И он успел!

— Деда! — закричал он прямо с порога комнаты, где Георгий Романович проводил последние полтора месяца, с тех пор как заболел какой-то непонятной болезнью. Какой — Вовке не говорили, но он и сам видел, что болезнь серьезная. Врач приходил через день, медсестра два раза в день, и спал нормально дед только после укола. Когда они с Вовкой беседовали, иногда дедушка замолкал, закрывал глаза, и лицо у него становилось совсем белым. Но через несколько минут цвет лица сменялся на привычный уже, серо-голубой, и они продолжали разговор. — Деда! У нас новая классная!

— А я уж думал, судя по громкости твоего ора, что вы там вечный двигатель изобрели или новый вид лягушек обнаружили, — хладнокровно отреагировал дед. — Успокойся и рассказывай, чего вы в ней такого страшного углядели.

— Да нет, Светлана Сергеевна совсем не страшная, Машка говорит, что она блистает увядающей красотой осени. Но она сказала, что ей директриса велела держать нас в ежовых рукавицах, и поэтому она будет нас воспитывать. И задала сочинение написать, на тему: «Как я делал добрые дела». А потом обещала составить список добрых дел, его на стенку повесить, чтобы все эти дела из списка делали и каждый месяц отчет ей сдавали!

— О-хо-хо, грехи наши тяжкие, — вздохнул дед. — Ну и о чем ты собираешься в сочинении писать?

— В том-то и дело, деда, что я не знаю. Данила хочет о том, как он летом бабушке огород копал, а потом еще и полол. Машка решила про то, как она у Алиски в детском саду воспитателям помогала, когда их там снимали для программы «У нас гениальны все». Сержик, пока родители в командировке были, в папиной библиотеке порядок навел, расставил книги по цвету обложки. Типа, приятный сюрприз. Правда, отец до сих пор ругается, но он просто не понял, как прикольно получилось. А я никаких добрых дел вроде бы не делал. Ой, нет, делал. Помнишь, я в воскресенье весь день за компом сидел? Это меня Владик попросил ему материалы для доклада подготовить, целый список дал, чего найти надо, я и распечатал потом все.

— Так, насколько я помню, ты тогда весь день злой был, как июльский слепень, разве что не кусался. Это почему?

— Да тошно было всякой ерундой заниматься, мне же папа новую стрелялку принес, поиграть хотелось.

— Но все же заставил себя, сделал? Молодец! Только вспомни-ка поточнее, друг мой ситный, и честно, о чем ты тогда думал?

— Ну, я думал, что смогу у Владьки в пятницу его скейт на выходные попросить и поехать с Машкой кататься. Ему же отец лонгборд недавно подарил, он такую скорость дает! Я уже просил, а он жадится, говорит, сам еще не накатался. А теперь-то отказать не сможет.

— Я тебе — ты мне, значит? Это бартер какой-то получается. Он тебе этой доской был бы вынужден отдать долг, хоть ему и не хотелось. И никакого добра, ни с твоей стороны, ни с его.

— Тогда, деда, получается, что я никаких добрых дел не делаю и даже не знаю, что это такое. И о чем писать?

— Можно, конечно, подождать, пока Светлана Сергеевна свой список вывесит. Но давай лучше порассуждаем.

— Давай. Чур, ты первый!

По лицу Георгия Романовича начала растекаться бледность, на лбу выступил пот.

— Давай-ка мы, Владимир, лучше сейчас перерыв сделаем. Я отдохну, а ты пока в интернете посмотри, какие дела народ считает добрыми.

К деду Вовку пустили только вечером. Было совсем незаметно, что он отдохнул, скорее наоборот. Даже говорил дед Георгий и тише, и медленнее, чем обычно. Но слушал внука внимательно. Вовка успел подготовиться хорошо, как его дед учил.

— Все добрые дела, деда, о которых в сети пишут, можно разделить на три группы. Во-первых, это кому-нибудь что-нибудь подарить или денег дать, если они очень нужны, например, на операцию. Во-вторых, кровь сдать, или бомжей кормить, или за инвалидами ухаживать, или спасти кого-нибудь, кто тонет или если хулиганы на девчонку напали. И третье, совсем по мелочи, смешно даже: не мусорить, место в трамвае уступать, родителям помогать, поделиться с соседями зеленью с огорода… Какие же это добрые дела? Это же дела обычные. Вы меня сами учили ноги вытирать, когда в помещение вхожу…

— Помнишь, кстати, как учили? — слабо улыбнулся дед. — Ты все время забывал, так папа перед дверью скакалку резиновую натягивал. Ты рванешь в квартиру в грязной обуви, а она тебя обратно на коврик отбросит.

— Ну, это же я маленький был, какой спрос с ребенка! Теперь не забываю. И уборку мы вместе с папой каждую субботу по утрам делаем. А еще, помнишь, мама ногу стеклом распорола, которое на лесной дорожке валялось? Так я с тех пор как увижу стекло, опасно торчащее, всегда его забрасываю под ствол дерева, где люди не ходят, а то кто-нибудь вдруг наступит. Об этом что ли писать?

— Правильно понимаешь, внучек. Это все дела естественные, да и не дела какие-то отдельные, а просто повседневная нормальная жизнь. Все это на автомате делается, если умеешь думать не только о себе, а и о том, например, кто за тобой будет грязь вывозить. Кстати, вспомни: ты когда входишь в магазин, ноги вытираешь?

— Ой! Не помню… А нет, вытираю, точно! Вот вчера…

— И не замечаешь этого, верно? — перебил внука Георгий Романович.

— Ага, — ответил Вовка, вспоминая и удивляясь, что и правда, делает это автоматически.

— Ну и хорошо, молодец — сказал Георгий Романович и порадовался, что уважение к ближним у внука уже есть, глядишь, и любовь на нем вырастет.

— Деда, а у Даньки тогда его доброе дело не проходит, он же своей бабушке помогал, делал то, что и так должен?

— Стоп, Владимир, остановись. Помнишь, о чем мы с тобой договаривались, когда только начинали наши разговоры разговаривать? Вспоминай, вспоминай.

— Да, точно, было такое условие. Что наше мнение ни на кого больше не распространяется, только на нас самих. А все остальные могут думать по-своему, и нельзя их за это осуждать.

— Правильно. Для тебя родителям помогать естественно, тебя так воспитывали. А для Данилы этот огород вполне может быть добрым делом. А для кого-то еще и подвигом может быть. Все мы разные.

-—Так мне чем отчитываться-то? Первая группа дел из инета ко мне явно не относится, да и вторая наполовину, у меня своих денег нет, мне же родители на бомжей не дадут, правда?

— Наверняка не дадут. Сначала вырасти, сам заработай, да и поумней заодно. Потому что тут не только деньги нужно иметь и их не жалеть, а еще и время свое тратить, и душу надрывать, на них глядя, и любить их. А они могут быть и грубыми, и злыми, и вонючими, и вместо благодарности тебя бранить. Ты как, готов к такому?

Вовка подумал совсем недолго и сообщил, что не готов.

— Так что благотворительность, связанную с финансами, оставляем пока за скобками. И подвиги спасения утопающих и хулиганами обижаемых тоже.

— Почему? — обиделся Вовка.

— А ты плаваешь хорошо? Вспомни, как тебя в Крыму отец из волн извлекал, когда ты, наглец этакий, решил свою удаль в шторм показать. А какими-нибудь единоборствами ты разве владеешь? То есть вытаскивать кому-то не только девчонку из драки придется, но и тебя тоже? — Дед даже голос слегка повысил, такая ему несимпатичная картина представилась.

— Нет, тут я не согласен, — Вовка был непреклонен. — Если человек в опасности, его надо спасать, сам говорил.

— А о том, что нужно думать уметь, видеть ситуацию целиком и оценивать свои силы, я тебе разве не говорил?

— Оценю, когда надо будет, не совсем же я дебил, — надулся Вовка.

— Не хотел я тебе напоминать, внучек, да, видно, придется. Не забыл ваш летний поход, и как Юля ногу сломала?

— Ага, это мы горную речку по камням переходили, а они скользкие. И Юлька на самой середине вдруг замерла, смотрит на следующий камень, пошатывается слегка, а не прыгает. Я ее обогнал и руку протянул, когда она наконец решилась, а она руку отпихнула и плюхнулась мимо камня. Так что доброго дела не получилось.

— А ты понял, Владимир, что ты, может быть, в Юлиной травме виноват?

— Да ты что, деда, я же ей помогал!

— Не сомневаюсь, что помочь-то ты хотел. Да вот только не знал, что человеку иногда на такой прыжок надо долго настраиваться, тело свое к полету готовить, выверять центр тяжести, равновесие устанавливать. И любая сторонняя помощь весь этот настрой может свести насмарку. Так что любой опытный походник знает: в такой ситуации соваться со своей помощью нельзя ни в коем случае. Если бы Юля попросила ей руку подать — другое дело, она бы в своих «внутренних расчетах» это учла и, вполне возможно, удержалась бы. Это, кстати, вообще общее правило: не просят тебя о помощи — и не пытайся ее навязать.

Вовка от обиды аж задохнулся и ничего сказать не смог. Слезы полились сами, безо всякого его участия.

— Не горюй, Владимир Красно Солнышко, так и со взрослыми бывает — хотят, как лучше, а получается как хуже. Потому что думать не умеют и не учатся даже.

Но Вовку понесло.

— Чушь какая-то! Просят, не просят… Вот кто папу просил этого мелкого Андрюшку к нам приводить? Две недели он ко мне приставал, поиграй с ним, да поиграй, уроки некогда делать было. Он же нам никто. Подумаешь, мама у него в больницу попала. Надо было в милицию сдать, там бы разобрались. А когда меня Олег с Илюшкой попросили родителям сказать, что к нам на дачу едут, а сами в Питер на футбол сорвались, так мне же потом и влетело, - орал он сквозь слезы. — Не бывает вообще никаких добрых дел! Это все взрослые придумали для того, чтобы нам жизнь портить!

— Тут ты, внучек, прав, хоть и отчасти, — успокаивающим голосом сказал дедушка. — И вправду, нынче считают, что добрые дела сводятся к внешним действиям, а что у человека внутри — несущественно. А одно и то же действие может быть и добрым, и злым, смотря что у человека на сердце. Вот родителям от того, что они Андрюшу приютили, польза, а тебе — вред, раз ты так о нем вспоминаешь. Но, наверное, для тебя это слишком сложно пока. Даст Бог, еще поговорим, а сейчас давай прощаться и спать.

Дед Георгий поцеловал внука, а когда Вовка выходил из комнаты, перекрестил его спину, выражающую неудовольствие прерванным разговором.

Больше Вовка дедушку живым не увидел. Когда он назавтра пришел из школы, дед Георгий уже «отошел ко Господу», как говорили родители. А на похоронах, когда священник в черной рясе отслужил панихиду и уже все бросили на гроб замороженные комья земли, Вовка услышал, как переговаривались какие-то незнакомые люди. «Мужественный человек был Георгий. Говорят, боли у него страшные были, врачи после вскрытия изумлялись, как это домочадцы выдерживали, орал, небось, благим матом. А он ни крика, ни стона, терпел все, их берег, внучка особенно».—– «Чему ты удивляешься, он же церковным человеком был, у них терпение скорбей и болезней — высшая добродетель».

За сочинение Вовка получил двойку. С объяснением: «Тема не раскрыта». Но он не расстроился. Потому что решил про себя, что будет учиться делать добрые дела по-дедовски, даже список составил. И первым пунктом этого списка было: «Не обижаться на Светлану Сергеевну и не осуждать ее, хотя она и не права (наверное)».

Чудо Апостола Андрея

Начать придется издалека.

До пятидесяти лет я прожила некрещеной. Оно и неудивительно. Весь наш род был безбожным, начиная с моей прабабушки, бабушки Сусанны. Я ее никогда не видела, но, кажется, встретились бы — узнала. Очень она была сильной персоной, с крутым характером, и отпечаток ее отчетливо виден на всех потомках. И внешне все друг на друга походят, и внутренне. Своенравие в роду явно от нее пошло, кого жизнь потом пообломала, а кого и не очень.

У бабушки Сусанны было 8 детей, так все до сих пор и говорят, дедушку Петра при этом не вспоминая. Жила семья в небольшом уральском городке, в собственном доме, но очень небогато. Детей, конечно, крестили, это был рубеж 19-20 веков, тогда так положено было. Но, что называется, «сквозь зубы», потому что и церковь, и попов бабушка яро ненавидела. Причина у нее была вполне уважительная. В соседнем доме жил священник, который кормил своих свиней просфорами, причем не раз или два, а годами. Не знаю уж, откуда у него мог такой избыток просфор образовываться, разве что все прихожане храм обходили стороной. А бабушка Сусанна с ее прямодушием такого святотатства переносить не могла и решила, что в Церкви одно сплошное вранье. И детям всем постаралась дать хорошее по тем временам образование, чтобы они на эти сказки «не купились».

Так и жили. Сначала в родовом доме, пережив все революции и неоднократную смену власти с «красной» на «белую» и обратно. Причем бабушка Сусанна поочередно прятала в доме то красных от белых, то белых от красных, потому что, хоть в Бога и не веровала, но людей любила и жалела, всех, без разбору. Один из укрытых Сусанной, молоденький юнкер из Читы, женился на ее дочери и стал моим дедушкой.

Постепенно дети внуки — правнуки бабушки Сусанны рассредоточились по всей России, но родственные связи поддерживали. Все вполне приличные люди. Воевали в Великую Отечественную, погибали, возвращались победителями, учились (учились обязательно!), работали, создавали семьи. Временами даже были счастливы. Но в Господа не веровали, Он оставался как бы «за кадром», хотя кто-то детей и крестил.

Меня не крестили, не сочли нужным. Родителям было не до того, земных интересов хватало для наполненной жизни. Молодые инженеры, приехавшие вскоре после войны по распределению в Ленинград, они радостно осваивали культурную и интеллектуальную атмосферу этого города. Ну и обычных житейских забот, конечно, хватало. Так и я долго жила, насыщенно, интересно, осмысленно, в постоянных попытках понять «как мир устроен».

Известное утверждение: «Кто ищет истину, найдет Бога» - таки сработало. Хотя, скорее, это меня Господь нашел. По шуточной притче диакона Андрея Кураева о незаслуженно забытом богослове по имени Винни-Пух. Когда Пятачок попросил его сочинить стишок ко дню рождения ослика Иа, Винни-Пух ответил так: «Видишь ли, Пятачок, это не так-то просто. Потому что поэзия — это не то, что ты идешь и находишь, а это то, что находит на тебя». По словам отца Андрея, единственное, что человек может сделать сам, — это встать в такое место, где его могут найти.

Отчетливо, до мелочей, помню то утро, когда, проснувшись, я ощутила присутствие Бога в своей жизни. Даже если бы нашлись слова для описания такого стремительного, «ударного» воздействия благодати Божией, использовать их бесполезно. Невозможно составить представление об этом состоянии с чужих слов, его можно только прожить самому.

Все, кроме Бога и Церкви, потеряло всякий смысл, глаза распахнулись от изумления, и началось абсолютно счастливое вхождение в духовную жизнь. Время было перестроечное, приходилось много где работать, чтобы просто выжить, но все это шло помимо меня, «на автомате». А я жила внутрь себя, с Господом и со святыми отцами, которые в своих творениях открывали «как мир устроен» на самом деле.

Все бы хорошо, но тут на меня обиделась мама, обиделась всерьез. Она была достойной продолжательницей рода бабушки Сусанны, своенравной, с крепкими нравственными принципами и склонностью к острому словцу. У нее в голове не укладывалось, как можно променять высокоинтеллектуальную деятельность — а я писала тогда докторскую — на какие-то «бредни малограмотных старух». «Ты совсем деградировала», — говорила она, отрывая меня от чтения Екклезиаста.

Мы спорили. Со всем рвением новоначальной я пыталась рассказать ей о чуде встречи с Богом, поделиться светом благодати. Я тогда еще не знала, что невозможно передарить другому дар Божий, для каждого у Господа приготовлен свой. И молиться толком не умела, как, впрочем, не умею и сейчас. Временами мама все же начинала вслушиваться в мои слова, но быстро спохватывалась: «Нет уж, всю жизнь так прожила, поздно в старости меняться». Но все же мы договорились, что когда станет совсем плохо, то она будет делать то, что я скажу.

Через три года мама заболела. Диагнозы следовали один за другим, организм, как говорили врачи, «сорвался в пике». Оставить ее надолго я не могла, максимум на несколько минут добегала до храма, благо он рядом. Молилась перед иконой Спасителя.

Однажды мама проснулась с нарушенной координацией движений, невнятной речью. Вызвали «Скорую», поехали в больницу, там сказали: инсульт, и отправили обратно домой, мол, сделать ничего нельзя. Дома мама провалилась в небытие, а очнувшись, сказала так косноязычно, что я с огромным трудом разобрала: «Мне приснилось, что ты вошла в комнату с иконой Андрея Первозванного».

Никогда раньше она имени святого апостола не произносила, да и знать его имя ей было неоткуда, вот совершенно я в этом уверена.

А икона святого апостола Андрея Первозванного висела у нас в храме рядом с иконой Спасителя. Я, правда, ее практически не замечала, обращаясь в молитве к Господу.

Мама была в сознании, но она уходила. Это как-то чувствовалось, хотя я раньше так близко со смертью не сталкивалась. Нужно было спешить, чтобы она успела исповедоваться и причаститься. Она не возражала, помнила свое обещание. Но дело к вечеру, не удается разыскать нашего священника, который обещал маму причастить. До сих пор помню, каким меня ужасом придавило — вдруг опоздаем. И я взмолилась: «Апостоле Андрее, помоги!»

Окольными путями получилось связаться с совершенно незнакомым священником, он приехал с другого конца города, исповедовал и причастил маму. Я отца Александра даже внешне не запомнила, не в том состоянии была, но и сейчас поминаю с благодарностью.

После причастия мама впала то ли в глубокий сон, то ли в беспамятство. А через сутки очнулась если и не совсем здоровой, то близко к тому.

Конечно, и врача мы хорошего нашли, который скрупулезно разобрался в маминых болезнях и выяснил, что инсульта вовсе не было, и лекарства она горстями принимала, но я точно знаю, что от почти наступившего небытия ее спасло причащение Тела и Крови Христовых и апостол Андрей Первозванный. Кто имеет похожий опыт, согласится, что такое действительно можно точно знать.

Мама прожила еще два года, и здоровье у нее было «в рамках возрастной нормы». В Церковь всерьез так и не пришла, но слегка задумалась, насмешничать, по крайней мере, прекратила. И к Причастию приступала, и соборовалась. Наверное, апостол Андрей ее немного вразумил, ему язычников и прочих атеистов-агностиков к вере обращать дело привычное.

Помяните в своих молитвах, кто сможет, рабу Божию Ольгу. Даже если рабой Божией по-настоящему она и не стала, но человеком была хорошим.

Как много наших близких ушли в вечную жизнь вот так, неготовыми. Святый апостоле Андрее, не остави их без своего попечения.

Христос — свет миру.

Вот прожил человек всю свою жизнь на Крайнем Севере, где-нибудь в Норильске. Родился в Норильске, учился, работал, и «на материк» никогда даже не выезжал, ну жизнь у него так сложилась.

Ничего, приспособился, одеждой соответствующей обзавелся. Полушубок, дубленка, даже малицу расшитую для понта приобрел, даром что вышивку вообще-то только на женских одежках делают. Унты и валенки — это само собой, варежек разнообразных пар десять. Ну и термобелья, свитеров-джемперов, курток и штанов меховых — семь мешков.

Жил — поживал, хвори всякие северные наживал. Как же без этого, если мороз 10 месяцев в году, а солнце, хоть летом и подвешено круглые сутки над горизонтом, не греет вовсе. Висит такое белёсое, мглистое, туманное, будто и не проснувшееся толком.

Денежки тоже копил, благо северные хорошие платили. Вот придет, думал, время на пенсию идти, куплю себе домик в Краснодарском крае, погрею наконец свои болящие косточки. Уже и домик ему друганы присмотрели, кто раньше на пенсию «откинулся» — это они меж собой так тюремный жаргон приспособили. В поселке Тюменский, что у самого Черного моря. При Советах там вахтовики с северов по бесплатным путевкам гуляли, отсюда и название. Теперь-то такой лафы нет, а чтобы на домишко заработать, надо лет 15 в Заполярье вкалывать.

Побаивался, конечно. Все-таки кардинально жизнь меняется, можно сказать, с чистого листа начинать надобно. Но деваться некуда, срок пенсионный подошел, не сидеть же дальше в этом морозильнике. Стал собираться. Одежку полярную с собой не потащил, это у них так принято было. Все оставил, и парку, и малицу, и прочих штанов семь мешков. Ритуал такой, на начало счастливой жизни.

Приехал, стал обустраиваться. Домишко справный ему достался, правда, от моря далековато, на горке. Сад фруктовый вокруг, как здесь и полагается. А главное — светило прямо над головой стоит, огромное, ослепительно сияющее, аж глазам больно. Лепота! И делать ничегошеньки не хочется, только в шезлонге нежиться и в лучах солнечных отогреваться.

День наслаждается, второй, третий… И даже внимания не обращает, что стал все время почесываться. А как взглянул на себя случайно в зеркало, аж заорал от ужаса. Тело все в волдырях, сыпь какая-то багровая повылезала. Понятное дело, перезагорал с непривычки. Кинулся в аптеку, накупил лекарств от загара, кремов всяких. Мажется напропалую, а только хуже ему становится. Кожа огнем горит, даже и там, куда лучи солнечные не попадали. Голова куржится стала, подташнивает все время, еда в глотку не лезет, силы как через дырявое сито уходят.

Пришлось врача искать. В отеле шикарном, что прямо у моря построили, нашел медпункт. Ободрали его там, естественно, ведь не их контингент. Но диагноз поставили. «Фототоксическая реакция, обусловленная патологией внутренних органов». Это по-умному если. А по-простому: нельзя вам, дорогой товарищ, на солнце находиться. От слова «совсем» нельзя. Не приучили вы свой организм к ультрафиолету. Что ж вы сюда переехали-то, здесь же солнце 350 дней в году, неужто не знали о своей особенности?

А он и вправду не знал. Откуда же узнаешь, если за всю жизнь под прямыми солнечными лучами ни разу побывать не пришлось?

Так и живет теперь. От солнца, о котором мечтал годами, под многослойной одеждой прячется, как на северах когда-то. Только здесь он от жары загибается. Солнце ненавидит теперь, злобно на него шипит и иначе, как безжалостной тварью, не называет. И бесится, когда его укоряют:

— Ты бы хоть в солярий у себя там ходил, если на материк выбираться не получалось. Может, и попривык бы к солнечному свету. Ты только посмотри, какой он благодатный и животворящий!

Притча о вере и знании

Жили в коммунальной квартире два молодых человека. Оба много работали, и через несколько лет разбогатели. И купили каждый себе по дому в престижном пригороде. Рядом друг с другом, потому что были друзьями.

Первый сразу переехал и начал свой дом обживать. Женился на доброй и веселой девушке. Насадил на участке яблоневый сад. Расширил окна, чтобы дом был полон света. Построил домовую церковь, чтобы Бог всегда был рядом. И еще — чтобы крестить детей. А ребятишек у них с матушкой родилось много, целых девять. Проснувшись утром, дети бежали в церковь читать утреннее правило, а потом выскакивали в сад и играли в прятки. Родители пили на балконе утренний кофе и смотрели, как солнечные лучи гладят детишек по головкам.

Второй решил: надо же сначала разобраться, где предстоит жить. Заказал полный комплект чертежей своего дома и принялся их изучать. Так… толщина стен разная… о чем это говорит? Наверное, строили две независимые бригады. Отправлен запрос строительной фирме. Нет? Ну, значит, кирпич подворовывали. Надо расследовать... Это что такое? Вода по трубам течет с разной скоростью? Не может быть! А, здесь насос. Разводка газа… Сечение электрических проводов… Материал кровли… Прочность фундамента…

Многодетный отец иногда звонил другу и спрашивал: «Когда же ты переедешь? На твоем доме облупилась краска, а участок зарос бурьяном.» И слышал в ответ: «Спасибо, что напомнил — состав краски я еще не исследовал. Надо спектральный анализ сделать. А потом уж буду и переселение планировать.»

Так и живут.

Страшная православная сказочка с хорошим концом.

У самого синего моря жили-были старик со старухой. Сначала в СССР жили, потом на Украине, а потом и в Украине.

Хорошо жили.

Детишек только двоих нажили, зато внуков уже аж шестеро. Домик свой, сад, огород, скотина. По воскресеньям всей семьей в храм православный ходили, на литургию, в малых грехах, которые сотворили, каялись, причащались, все как положено.

Богословием, правда, особо не интересовались, что батюшка на проповеди скажет, то и ладно. Но Бога не гневили. Дружно жили, в любви и взаимной заботе. А если какая скорбь случалась, говорили: «На все воля Божия. Дай, Господи, сил, чтобы пережить, и разум, чтобы зло в добро переложить».

Но вот пришло время деду с бабкой помирать. Не сильно они расстраивались, знали, куда идут. Об одном только Господа просили: «Дай нам, Боже, и в Царствии Небесном вместе быть!»

Старик первым ушел. В августе, когда весь сад был яблоками да грушами увешан. А год был 2018-й. Встретили его на Небесах с распростертыми объятиями. Живет там, ждет свою старуху.

А бабка, хоть и рвалось ее сердце вослед супругу, зажилась. До января 2019-го. Но отошла все же, успев перед самой смертью причаститься. Отпели, дети псалтирь почитали, помянули, все как надо сделали.

А на Небесах бабке неожиданно облом вышел. Не пустим тебя, говорят, к деду твоему. И вообще, прямая тебе, безграмотная ты наша, дорога в ад, потому как ты теперь — еретичка.

Старуха, ясное дело, разрыдалась горько. А её вопрошает некто в роскошных одеждах:

— Вот скажи, бабка, ты в какой Церкви перед смертью причащалась?

— Так, батюшка, я уж до церквы-то дойти не могла, отец Терентий сам в хату приходил.

— Да я не о том, глупая! УПЦ МП или ПЦУ?

— Ох, а я и слов-то таких не знаю. Батюшка Терентий в той же церкве служит, где я всю жизнь причащалась.

— А я вот знаю! Ты у раскольников причащалась, твой отец Терентий из УПЦ МП в ПЦУ перешел, и причастие твое теперь не считается. Потому как ПЦУ — безблагодатна, ей Бог Духа Своего Святого с 15-го декабря 18-го года больше не посылает. Так что к деду тебя не пустим, он в раю пребывает, а тебе прямая дорога в ад.

Ничего не поняла старуха, молчит растерянно, слезами умывается.

И тут раздался голос Режиссёра:

— Стоп! Этот сюжет не идет. Завтра переснимаем все заново.

Географический кретинизм

Никогда раньше у меня не было этого самого географического кретинизма. А было, наоборот, удивительно точное чувство направления. Всегда чувствовала, в какую сторону нужно идти, хоть в городе, хоть в лесу. Ходила спокойно по незнакомым лесам с уверенностью, что выйду туда, куда надо. Ну, конечно, карту себе представляла и некоторые специальные приемы незаблуждения знала тоже, но в основном работало именно чутье, позволяющее угадывать направление с точностью 2-3 градусов.

Первый звоночек прозвенел лет пять назад. Повезли меня племянники в незнакомый грибной лес. Поставили машину и разошлись в разные стороны. Я брожу по лесу спокойно и уверенно, автоматически рисуя в голове карту маршрута. Приходит время выходить к шоссе. Вышла. Машины нет. Значит, чуток ошиблась, надо пройти направо. Иду. Вижу километровый столб, и число на нем меня поражает. Оказывается, идти-то надо было налево! Как ухитрилась настолько закружиться, понять не могу, состояние шоковое. До сих пор помню те леса и траекторию своего движения и не могу объяснить себе, где меня закрутило.

Ладно, думаю, старость, потеря слуха, а он с вестибуляркой связан, накрылось, значит, мое чувство направления, буду повнимательнее, мастерство же осталось. Н, все же в глубине души продолжаю верить, что уж моя-то интуиция никогда не ошибется.

Года три назад пришлось сменить грибную дислокацию, теперь тихой охотой занимаюсь в Орехово. Кто бывал — знает, ландшафт там сложнейший, перепады высот изрядные. Ледниковая морена, холмы, сопочки, распадки, иногда прямо как ущелья глубокие. Перешел незаметно на противоположный склон, и унесло тебя под 90 градусов. Ничего, медленно и с трудом, но один бор освоила.

В этом году попала в новый бор, и так он мне приглянулся, что стала по нему путешествовать. Неуверенно, правда. Компасом начала активно пользоваться, первый раз в лесных походах, только в юности на ориентировании мы с ними бегали. Все равно все время не там оказываюсь, где рассчитывала, но общую картину себе представляю, поэтому выбираюсь, сгибаясь под тяжестью корзины с боровиками.

А тут случился совсем уж финиш. Сваливаюсь с холмов на незнакомую дорогу. Идет она как раз в нужную мне сторону, ну и ползу по ней потихоньку на север, чтобы к ручью выйти. И тут словно надоумил меня кто проверить направление по компасу. Смотрю — стрелка-то на юг показывает! А я чувствую, что иду верно, то есть на север!

В такой ситуации нужно суметь остановиться и хорошо подумать. А я заметалась. То в одну сторону дернусь, то в другую. Интуиция — моя, родная, правильная! — толкает на один путь, а неумолимая красная стрелка — на прямо противоположный. Невероятно дискомфортное состояние!

Подергавшись и помолившись, смирилась, решила, что прав все-таки компас. Иду по стрелке, а внутреннее ощущение — что удаляюсь от цели. Но нет, скоро и дорога стала узнаваемой, и к искомой переправе через ручей в некотором ошалении я вышла. За все слава Богу!

Мораль у этой истории такая страшненькая, что волосы дыбом. Это же был совсем простой, совсем земной случай. Направлений было только два, сходить с дороги я уж точно не была намерена. Можно было сесть на дороге и ждать проходящего грибника, не дикие места, люди ходят. В конце концов, телефон в кармане, набираешь 911, и все путем.

В духовной жизни все не так. Как часто я совершенно уверена в истинности своих представлений о какой-то внутренней проблеме или внешней ситуации, в правильности своей трактовки некоего богословского тезиса или евангельского стиха, в том, что изменять в себе нужно именно это и вот таким способом… и далее до бесконечности. Я же точно знаю! А вполне вероятно, что все - с точностью до наоборот. Или под 45 градусов, или, что еще хуже — промах всего градусов 5, а уйдешь в никуда.

Тропинки духовного движения извилистые, потерять направление — пара пустяков. Столбовая дорога проложена Церковью, но она очень широкая, эта дорога. Хоть и говорится об «узком пути», но все равно у каждого человека на ней свой маршрут движения. И позвонить некому, даже и священники в хитросплетениях твоей души вряд ли будут разбираться. Вот разве только Сам Господь поправит. Так Его же надо еще суметь услышать! Вот знаю я теперь, что в чем-то ошибаюсь. А в чем?

Мухомор серо-розовый

В чем — в чем, а в грибах-то я разбираюсь. Можно считать, что грибной стаж больше продолжительности жизни, поскольку мама беременная мной маслята рядом с домом в Сосновой поляне собирала. И дед у меня был землемер — топограф по-современному, путешествовать любил и умел и меня приобщал. Никакого нынешнего обмундирования тогда не было, и первой моей походной обувью были кирзовые сапоги, на детскую ногу ничего более подходящего не нашлось. А роль рюкзака исполнял сидор — это, кто не знает, а не знает, наверное, уже никто, его только в фильмах про войну можно увидеть, — обычный мешок, к нему пришиты лямки, которыми горловина перевязывается узлом. Он у меня был темно-зеленый, с коричневыми лямками.

Так что я не только подосиновик от подберезовика с легкостью отличаю, а масленок от польского гриба, но и в рядовках разбираюсь, и с грибом-синяком знакома… И чутье грибное наличествует. Однажды с друзьями мы вышли на поляну, усеянную колпаками. Грибы были в той стадии раскрытия шляпки, когда они напоминают березовые белые. Так вот, я уверенно прошла в центр поляны и сорвала единственный белый гриб, который среди колпаков затесался. Точно единственный, поскольку удивленные коллеги потом все остальные проверили.

И наощупь всегда могла отличить съедобный гриб от того, который съедобным не считаю. Если случайно, скажем, запустив руку под елочку, вместо масленка нащупывала мокруху еловую, сразу руку отдергивала. Иногда даже так бывало: срываю, к примеру, гладыш, нормальный, типичный. И вдруг тактильные ощущения подсказывают — не надо его брать. Почему — не понимаю, но интуиции своей верю.

Это я не хвастаюсь, а излагаю существующее положение вещей. Точнее, существовавшее до того момента, когда, разбирая грибной улов, обнаружила в своей корзине явную поганку, да к тому же, напоминающую поганку бледную — единственный смертельно ядовитый гриб наших широт. Встречается он очень редко, в сезон —2-3 находки в Ленинградской области, и вживую я бледную поганку никогда не видела. А говорят, что степень ее смертоносности такая, что и грибы, находившиеся с ней в контакте, употреблять опасно.

И охватил меня самый настоящий ужас. Ладно бы, сама отравилась, сама и виновата. Но ведь могла бы кого-нибудь отравить — а грибы я по большей части раздаю, поскольку собирать их люблю очень, а есть — не очень. Но главное – как же это у меня рука поднялась такой гриб сорвать! Где были все мои знания и весь многолетний опыт? Чутье и интуиция? И даже не заметила, как эта гадость в корзине оказалась! В общем, полное крушение грибного самоуважения.

Со страху выбросила всю корзину, 4 кг между прочим, и половина — боровики. А пакость эту со всех сторон сфотографировала и, вернувшись в город, показала специалистам, благо есть ВКонтакте такая чудесная группа — «Грибы Ленинградской области», там всегда эксперты найдутся. И оказалось, что вовсе это не бледная поганка, а мухомор серо-розовый, может быть, не совсем типичный. Никакой он не ядовитый, а вовсе даже съедобный. Бывают, оказывается, съедобные мухоморы, вот уж никогда в голову не приходило интересоваться пищевыми свойствами мухоморов!

Выбросила, а потом задумалась. Я ведь не только в грибах хорошо разбираюсь, еще много в чем. А что если с таким же «успехом»?

Рассказ Странника

В город этот я заходить вовсе не собирался. Нечего мне в городах делать. Не для того я пустился в этот странный путь, оставив свой любимый город, чтобы слоняться по чужим. Никаких шансов, что в городе могу я получить ответ на свой вопрос. Уж раз в Питере не получилось… там же было, кому его задать. И вопрошал, и отвечали, но ответы улетали куда-то в гулкую пустоту, в голове не задерживались.

А тут лето. И несколько месяцев свободных неожиданно образовалось. Почему бы не побродить по России, не поискать, кто мои недоумения разрешит. Ходили же в старину этакие пилигримы, от монастыря к монастырю в поисках мудрого пастыря. Вон и в «Откровенных рассказах странника духовному отцу» описано…

Чем я хуже? Благословился у священника, да и пошел. Духовным отцом батюшку Феодосия я, правда, считать не могу. Исповедуюсь ему, как умею, и хватит с меня. Духовника ведь слушаться надо, а я уже большой мальчик, да и в жизни кое-что понимаю. Универ, как-никак, за плечами, и среди питерских айтишников не на задворках. Даже более чем. Они все в научной парадигме топчутся, а я из земного мировидения выбрался в мир духовный, в мир Божий. И ошалел слегка. До чего же этот мир большой и красивый, величественный, наполненный смыслом. Все понятно, все логично, всему, что ни происходит, можно объяснение найти. Не всегда, правда, мне эти объяснения нравятся, но что ж поделаешь, я ж не святой.

А один вопрос меня прямо зацепил, с профессиональных позиций, можно сказать. Как же это получается, что Господь каждому человеку дает именно то, что этому конкретному индивидууму в данный момент нужно? Так оно и есть, тут никаких сомнений, сколько раз сам такое испытывал. Это же какая у Него база данных должна быть многомиллиардная! Да еще и с обратными связями, в режиме реального времени пополняемая! Как ни крути, а представить себе такое невозможно. Это сколько же должно быть каналов, по которым Бог информацию транслирует, чтобы каждый получал только ему потребное?

И вот три монастыря уже позади, а ясности не добавилось. «Это лукавое мудрование», «Частный Промысел Божий», «Проще надо быть», «Каждый человек — образ Божий». Все правильно, но туманно, не ложится на сердце.

Тем временем, я продвинулся в глубь городской постройки. Вокруг привычные пятиэтажки, впереди слева наверняка местный небоскреб о двадцати этажах. А под боком у него, неожиданно — старорежимный деревянный домишко, весь в кружевной резьбе. Как такое чудо сохранилось, небось музей какой-нибудь. Ан нет, над дверями вывеска, тоже с привкусом архаики, написано «Лавка». Так и хочется приписать: «древностей».

Нет, такое упустить нельзя, придется зайти. Ох, куда-то не туда я попал. За дверью, дубовой, скрипучей, все как положено, вдруг открылся вполне современный супермаркет, да какой огромный, конца-края не видать. Как же он в избенке-то куцей поместился? Дивны дела Твои, Господи, пожелал Ты здесь, видно, нарушить естества чин.

Вестибюль оказался отгороженным от основного торгового помещения стеклянной стенкой. Перед ней прохаживались несколько секьюрити в камуфляже. Один из них подошел ко мне и вежливейшим образом предложил оставить в камере хранения рюкзак и поясной кошелек.

- Рюкзак — понимаю,—- не стал я спорить, — а без кошелька-то как?

— А, вы у нас, должно быть, впервые. Тогда вот вам инструкция, ознакомьтесь, пожалуйста.

Разные мне инструкции попадались, и к дровам для камина, и к молотку, и к одеялу. Самые прикольные — к стиральной машине: «Не стирать кошек» и к мини-трактору: «Осторожно! Избегайте смерти!» Но инструкция к магазину — это куда круче, надо будет ее с собой прихватить.

Все оказалось чудесатее самых смелых фантазий. В магазине этом все отдавали даром. Вообще все! Все, что «покупатель» сумеет вынести без помощи подручных средств. Поэтому и требовалось оставить при входе все ёмкости, в которые можно было загрузить хоть какой-то товар. Да при такой-то лафе я готов хоть до трусов обнажиться!

— Слышь, служивый, — обратился я к охраннику. — А толстовку снимать надо?

— Нет, что вы, это лишнее. В толстовке у вас вон сколько карманов, их все использовать можно, — заботливо напутствовал меня доблестный страж дармовщины.

Перекрестившись и прочитав на всякий случай 90-й псалом, я вступил в торговый зал. По размерам он больше всего походил на самолетный ангар. Между многочисленными витринами, прилавками и стойками неспешно броунировали «покупатели».

Неожиданно в зале произошло какое-то шевеление. Народ начал активно стягиваться к отделу крупной бытовой техники, который до этого пустовал. Ну не уволочь одному человеку огромный холодильник или суперскую стиральную машину. А по правилам, вычитанным в инструкции, каждый потребитель халявных услуг имел право действовать только в одиночку.

— Почему все туда двигаются? — спросил я у какого-то парня атлетического сложения. Ему, может, здешние агрегаты и по силам оказались бы. Но попыток браток почему-то не предпринимал.

— Славик с родителями пришел, сейчас цирк начнется, — ответил он, — ты смотри, смотри, такого нигде больше не увидишь.

Я протиснулся поближе к холодильникам и увидел семейство: папу, маму и примерно 8-летнего пацана, с каким-то птичьим хохолком вместо прически, который придавал его физиономии шкодное выражение. Он уверенно проследовал к предмету, более всего напоминающему двухстворчатый шкаф сталинских времен. Десяток таких детишек могут влезть в его недра, а может и поболе.

Славик привычно подсунул ногу в потрепанной кроссовке под днище этого монстра от чревоугодия и подпнул его вверх. Агрегат послушно поднялся сантиметров на десять от пола. Юный волшебник взялся за ручку, для чего собственную ручонку ему пришлось приподнять выше головы, и буквально повел эту громадину за собой. Народ вокруг неистовствовал, все выхватили телефоны, чтобы запечатлеть этакую невидальщину, один, судя по технике, явно профи, грохнулся на пол, чтобы щель под днищем лучше сфоткать. Другой, с микрофоном, пытался взять у кудесника интервью. Славик же, ни на что не реагируя, подтянул холодильник к дверям и вышел вон в сопровождении так и не произнесших ни слова родителей.

Когда отвалившаяся челюсть пришла в свойственное ей положение, я спросил качка, который опять оказался рядом:

— Слушай, а откуда ты знал, что тут такое представление будет? Они что, не первый холодильник выносят?

— Да какое не первый. Они каждый день за этим агрегатом ходят. Все не могут его к дому приручить.

— Как это — приручить? Он что, собака, что ли, нуждающаяся в дрессировке? Поставили в угол, подключили, продуктов напихали, и стоит он, железо-железом.

— Как бы не так, — хихикнул мой визави, — он у них по ночам взрывается. Причем, взрыв внутри происходит, никаких разрушений вокруг. Выходят утром на кухню, а зверюга этот сложился в кучку, вот именно железок, и даже гарью не воняет.

— И так каждую ночь? — спросил я, с трудом справляясь с вновь отвисающей челюстью.

— Не, однажды три дня просуществовал. Это когда родителям Славкиным пришлось на похороны родственника уехать и пацан один дома оставался. А как вернулись они, так в первую же ночь и рванул снова. Предки Славика все поверить не могут, что им такая роскошь не по чину, и каждый день сюда мальца таскают. Ну, пошел я, дела, а ты, если впервые здесь, вот в тот дальний угол пройди, не пожалеешь.

— Погоди, а ты сам-то что, ничего не возьмешь?

— Да почему, вон там, у выхода, ящики с вискарем стоят. Классный выбор, между прочим, даже Спрингбэнг есть. Вот я им и затарюсь.

В ожидании последующих чудес я затрусил в указанном направлении. По сторонам не оглядывался, стараясь не отвлекаться от цели, за что и поплатился, будучи сбит с ног здоровым таким шариком, метра под два, по счастью — мягким. Шарик выкатился из бокового коридора вместе с гомоном восторженных женских голосов. Подняв глаза, я увидел вывеску: «Одежда для дам» и стал пристально рассматривать сбивший меня колобок, уже катившийся в сторону выхода. Извиниться, кстати, эта гигантская фрикаделька и не подумала.

Это, и вправду, была дама. Роста выше среднего, но не в росте дело. На даму было натянуто невероятное количество одежек. Разглядеть я успел только кожаное пальто до пят, а сверху — коротенькую разлетающуюся шубку из голубой норки, но под пальто явно еще много чего было, придающего тетке недюжинный объем. Увенчана ее фигура была норковой ушанкой в тон шубе, прикрытой еще одной шляпой, из соломки, с которой вызывающе свисал ярлык с названием «Вдохновение». Ну, тут все понятно. Дорвалась мадам до бесплатного, женская натура в действии.

Теперь я стал внимательнее и, следуя своим маршрутом, озирался по сторонам и заглядывал во все ответвления и ниши в этом огромном ангаре. Один такой маленький зальчик оказался заполнен людьми весьма интеллигентного вида. Они перемещались вдоль пустых прилавков, останавливались, что-то разглядывали там, где ничего не было, трогали и брали в руки пустоту, показывали друг другу, обменивались впечатлениями. Стены помещения были увешаны картинами, на каждой из которых вызывающе маячил квадрат. Больше всего квадратов было черных. Нет, этого мне, слава Богу, не дано, подумал я, и поспешил выйти вон.

На всем пути мне постоянно попадались стеллажи с книгами. Чего тут только не было, от старинных фолиантов до полного собрания женских детективов в бумажных обложках! Успехом изящная словесность не пользовалась, никто у книжных богатств не зависал. Сам я пару раз притормаживал и полок с фэнтези, но вдруг сообразил, что мне на самом деле давно уже стало интереснее проживать собственную жизнь, чем читать о чужой, придуманной.

Народу по этому халявному супермаркету бродило много, но вели все себя пристойно, никакого особого галдежа не раздавалось, поэтому пронзительный детский визг услышали все. Ввинтившись в небольшую толпу, которая образовалась как раз вокруг книжного стеллажа, я увидел примерно шестилетнюю девочку, разодетую как картинка, которая исполняла классический номер всех капризуль – валялась на полу и требовательно орала. Вскрики ее начинались тоже традиционно: «Хочу, хочу, хочу…», а вот дальше следовал нетривиальный для магазина (не зоо) запрос: «Хочу этого котенка!».

Оказывается, между книгами устроился обалденный мелкий кис, месяцев, наверное, трех отроду. Цвета котэ был невероятно-апельсинового, шерстка длинная, и даже издалека видно, что мягкая и шелковистая. Но стояла она сейчас дыбом, и поза у котишки была явно оборонительная. Наверное, котофей здесь жил и продаваться вовсе не собирался, даже и задаром. Потому что ручки у маленькой злючки были исцарапаны в кровь, и даже на носике краснела кошачья отметина.

— Мама! — дико орало дитя, елозя по полу,—- ты обещала! Ты честное слово давала, что я могу взять все, что захочу! Я хочу эту кису! Дай мне кису немедленно! А то я папе пожалуюсь!

Мама была явно растеряна. Она опасливо протянула руку к злобно шипящему комку шерсти и еле успела увернуться от его когтистой лапки.

— Светочка, — попыталась она успокоить дочку, — киска не хочет к тебе идти, и хорошо, что не хочет. Посмотри, какая киска плохая, вон как Светочку оцарапала. Давай, доча, плюнем на эту злобную кошку, пойдем игрушки выбирать, какие хочешь.

— Никакие не хочу, ты врунья, я кису хочу, эту… — продолжала заливаться девчонка.

Тут толпу раздвинул офигенно красивый мужик, прямо Даниил Страхов провинциального розлива. Он протянул руку, поднимая ребенка с пола, и спокойно сказал капризуле: « Опять свои хотелки празднуешь? Пошли домой, ты наказана, больше сюда мы не придем.»

О, вот это папаша! Респект и уважуха! У этой Светочки еще есть шанс!

У котенка, впрочем, тоже. Пока окружающие заворожено наблюдали за воспитательным моментом, котишка спрыгнул с полки и устроился на плече маленького мальчика, который тихо стоял в сторонке, созерцая котофеича влюбленными глазами. Кот умиротворяющее замурлыкал, а пацанчик тихо сказал своей маме: «Мы его Рыжиком назовем, да?»

Погрелся в чужой радости, и хорош, надо двигать дальше, пункт назначения уже просматривается. По дороге, правда, отвлекся на колоритную фигуру, тараном прорезающую толпу. На парне болтается, будто громоздкое ожерелье, связка всевозможных гаджетов. Раньше так дефицитную туалетную бумагу носили, мне мама рассказывала. Удалось разглядеть пару мобильников, шлем виртуальной реальности, плейер, будильник, электронную книгу, фотокамеру… На спине болтался, поддавая хозяина по филейной части, ноутбук, почему-то розового цвета. Да, этот, пожалуй, не жилец. Утонет в информационном болоте.

Ага, вот сюда меня атлет посылал. Вывеска «Ювелирные изделия». Только висит она почему-то очень далеко от витрин. А витрины как бы прикрыты блистающей завесой. Нет, правда, ничего разглядеть невозможно, блеск и сверкание такие, что глаза не выдерживают, сами собой закрываются. Понятно, что там роскошное собрание драгоценностей, а подойти ближе даже и не тянет, чувствуется, что опасно для жизни.

Рука, которой я пытался прикрыть глаза от нестерпимого сияния, наткнулась на стойку с темными очками. Класс, все у них предусмотрено. Напяливаю очки. Помогают они только слегка, свечение немного померкло, но осталось таким же огненно-отталкивающим. Зато удалось разглядеть у одной из витрин двух человек, мужчину и женщину. И ощущали они себя там, в море сверкающего света, абсолютно нормально. Внимательно разглядывали украшения, переговаривались, иногда дама что-то примеряла… А у незримой стены, которая не подпускала меня ближе, собралась уже группа зрителей, все в темных очках. Ну что же, не я один в блистающий рай не вхож.

Пойду-ка я, пожалуй, отсюда, насмотрелся уже на сегодня чудес. Завтра зайду, если что. А может, и не зайду. Потому что, кажется, начинаю понимать…

У самого выхода меня остановил стройный юноша с бейджиком: «Кирилл. Менеджер по продажам».

— Простите, а что же вы с пустыми руками уходите? Ничего по вкусу не пришлось? Может быть, тогда вот сюда заглянете? — протараторил он и указал на неприметную дверь рядом с обрамленным колоннами проемом, через который сочился ручеек более удачливых «покупателей».

Я, как человек вежливый, приглашение принял. Да и любопытно было, что же еще они могут предложить, вроде в этом магазинище есть все и на любой вкус.

За дверью меня ждал холл с простыми, но удобными креслами. Присев, я осмотрелся. Кресло наискосок от меня оказалось занято. Там примостилась бабуля, по облику и одежке больше всего напоминающая сильно усохшую простую крестьянку. Только вот взгляд у нее был какой-то очень мудрый. Свет излучали ее глаза, тишину, спокойное ожидание радости.

— Подождите, пожалуйста, еще несколько минут, — сказал нам обоим Кирилл, - сейчас подойдет наш директор и все вам объяснит.

Ждать пришлось недолго. В комнату буквально вкатился неказистый толстячок с улыбкой от уха до уха.

— Что же вы, мои дорогие, — зачастил он, — обидеться решили? Нельзя, драгоценные, правила наши не позволяют. Или не заметили наш лозунг при входе: «Счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженный!».

Здесь я напрягся. Помнится Артур, автор этой фразы, как-то нехорошо завершил свой жизненный путь. Но, с другой стороны, потом идею подхватил удачливый сталкер Рэдрик Шухарт, так что, может, и обойдется. А толстячок продолжал:

— Так вот, раз вы ничего не выбрали материального, я обязан исполнить по одному вашему самому сокровенному желанию. И не спорьте, не спорьте, бриллиантовые, именно обязан, устав у нас такой. Но сначала, миленькие, нужно определить, чего же вы на самом деле хотите. Сокровенные желания, разлюбезные мои, ведь и от самого человека сокрыты. Да вы не пугайтесь, яхонтовые, я для того здесь и поставлен, чтобы вам помогать, дар у меня такой. Сейчас на вопросик ответите, и я в лучшем виде все для вас сделаю. Вот вы, бабулечка,— обратился он к старушке, — почему ничего для себя в магазинчике нашем не выбрали?

— Так мне, сынок, ничего и не надобно, все потребное мне Господь дает, — недолго думая ответила старушка. Слава Богу за все!

— Ага, ага, слава Господу! — поддержал ее директор. — Ну, ясненько. В эту дверку, будь ласка, пройдите, бабушка.

Я неотрывно наблюдал, как бабуся открывает дверь, надеясь разглядеть, что же за ней находится. Как-никак, личный интерес имею. Но увидел только теплый и мягкий свет, который ласково обнял ее хрупкую фигурку.

— А вы, молодой человек, — переключился на меня толстячок, — неужели ничего не обнаружили для себя, чтобы получить удовольствие? Не поверю, ненаглядный мой, у молодых ведь всегда желаний море.

Размышлял над ответом я гораздо дольше моей предшественницы.

— Знаете, а я, пожалуй, уже получил то, чего хотел. По крайней мере, ответ на вопрос, который беспокоил меня в последнее время. Да, точно, я нашел ответ именно в вашем магазине. Так что благодарю вас, помощь мне не требуется, и никаких претензий к вашей организации я не имею.

— А позволено мне будет узнать, — посерьезнел мой собеседник, — что же это за ответ? Вопрос почему-то его не заинтересовал. Ну и выдам один ответ, пускай сам разбирается.

— Хм…. Я, собственно, и раньше все знал, читал, слышал… А у вас — прожил. Но ответ не вербализуется, увы... Разве что так. Господь дарует нам все, что потребно Человеку. Настоящему Человеку, подлинному, обладающему всей человеческой природой целиком. А мы же все после грехопадения Адама и Евы — осколки человеческой природы. Каждый приватизировал себе ее кусочек, кто большой, кто совсем маленький. И воспринимает только то из потока даров Божиих, что вмещается в его частичную природу. Или так: качество передаваемой информации определяется не только свойствами передатчика, но и свойствами приемника.

— Это ваш окончательный ответ? — во взгляде моего визави мелькнуло вроде бы даже уважение, а голос посуровел.

— Да нет, какой же он окончательный. Здесь ведь окончательных ответов не бывает. — Неожиданно для самого себя слово «здесь» я подчеркнул интонацией.

— Так ты — Странник,— лицо толстячка осветилось счастливой улыбкой.— Рад, очень рад, давненько никто из ваших не заглядывал. Бабуся не в счет, она уже пришла. Ну что же, ступай себе с Богом!— он самолично отворил передо мною дверь, через которую ушла старушка и даже поклонился слегка.

Я ожидал света, а попал во тьму. Правда, кое-где мерцали далекие огоньки, но вообще-то я оказался в бескрайней ночной степи. Только у линии горизонта виднелись горы, на которых огоньки эти явно концентрировались. Что ж, вот туда и направлюсь.

Как всегда, минут через десять пути, как бы сам собой определился ритм движения. Сегодня шаги мои вошли в резонанс со словами: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас».

Спецоперация Бедокура

Подражание Льюису

Если бы у Бедокура были поджилки, они бы сейчас тряслись. Но поскольку материальным телом он обременен не был, правильнее будет сказать, что мысли его судорожно вибрировали в панических завихрениях. Его, в прошлом неудавшегося музыканта, а с недавних пор младшего ненаучного сотрудника знаменитого на весь темный мир Адского Института Деперсонализации, вызвал к себе сам Темнейший Директор, сам прославленный в веках Баламут! Автор и генеральный исполнитель самой креативной идеи последних тысячелетий, благодаря которой позиции Врага серьезно пошатнулись. Бедокуру предстояла личная встреча с тем, кто реализовал проект разделения Христианства на несколько деноминаций!

Собственно, опасаться Бедокуру было особо нечего. Выволочку за несанкционированный концерт в храме он уже получил. И не от директора, который до такой мелочи, конечно, не снизошел, а от начальника отдела От-влечения, Его Непотребства Мыслекрута. Он же потом за ту же самую провалившуюся акцию и премию выписал, когда сапиенсы свой провокационный закон приняли об оскорблении чувств верующих. Говаривали тогда, что и сам Хозяин остался доволен.

До этого Бедокур видел Темнейшего только однажды, причем сильно издалека. На последний выпускной банкет бесов-искусителей пригласили и сотрудников Института. Ведь лучшие выпускники училища направлялись на службу именно в АИД, поскольку Хозяином недавно была объявлена кампания по повышению эффективности стирания образа Врага в подсознании хомо сапиенсов. Ненаучные сотрудники удостоились чести присутствия на столь высоком мероприятии в рамках другого проекта — внедрения демократизации в противовес единоличной власти Врага. Присутствие, правда, было скорее виртуальным, загнали их на самую галерку, испробовать деликатесов не удалось, только ароматы долетали, да и то душ 4-й свежести. Но тост Темнейшего Директора, в котором прозвучали и некоторые фрагменты плана дальнейших работ Института, Бедокур расслышал хорошо.

Кабинет Его Темнейшества неожиданно оказался очень простым, обставленным в стиле ретро, как любили большие начальники во второй половине 20-го века. Огромный стол, покрытый зеленым сукном, кожаные кресла и диван, все стены в стеллажах, заставленных папками с бумажными документами. «Ну и отстой,» — мелькнуло в мозгу Бедокура, который что-что, а уж возможности современных гаджетов знал в совершенстве. Но тут взгляд его остановился на портрете Хозяина, который, как и положено, висел над столом Баламута. Портрет как портрет, в богатой багетной раме. Только вот Хозяин на нем постоянно менял свой облик, выражение лица, взгляд из отрешенного превращался в пронзительный, потом в торжествующий, из пристального в надменный, потом в манящий… «Э-э, видно не так прост господин Директор, явно тут использована некая сакральная технология, так что расслабляться нельзя ни в коем случае,» — решил Бедокур.

Директор, восседающий под портретом, встретил посетителя благодушно.

—Ну как, Бедокур, еще чего-нибудь набедокурил?

— Никак нет, Ваше Темнейшество,— смиренно ответствовал Бедокур, подумав про себя, что не только ненаучные сотрудники любят играть словами. Так, например: «Баламут набаламутил, посадил дьяка на скутер». Или… нет, вряд ли эти шутки юмора Директору понравятся, и вдруг он умеет мысли читать.

А Директор уже переключился в серьезный режим. — А скажи-ка мне, ты знаешь о проекте Шельмана?

— Конечно, Ваше Темнейшество, мы его отчет досконально изучали, господин Мыслекрут повелел.

— Похвально. Изложи краткое содержание.

Бедокур сосредоточился и зачастил:

— Старший ненаучный сотрудник Шельман был направлен а Рим 7-го века от Рождества…

— Можешь опустить, — злобно зыркнул Директор.

— Цель командировки, — продолжал Бедокур, — разработка и внедрение инновационного проекта по отвлечению подвижников от мистического коммуникативного общения, — тут Бедокур запнулся, не рискуя обозначить, общение с Кем должен был ограничить его коллега Шельман, но быстро нашелся, - ну, в общем, от молитвы. …

— Результат? — опять перебил Баламут.

— Положительный. Молитвенную мелодию покаянного сердца, обращенного — тут пришлось, все же, назвать ненавистное имя, — ко Врагу, удалось заглушить с помощью инструментальных средств. Замена богослужебного пения органной музыкой оказала эмоционально — разрушительное воздействие на молитву адептов, сделав ее прелестной.

— Что это значит? Пример приведи.

— Это когда человек искусственно вызывает в себе какие-то психическое переживания, а считает, что происходят они от Врага. Молитва получается мечтательной. Он воображает себе что-нибудь. Что он на Кресте висит, например, как Сам Враг. И так хорошо вживается в образ, что у него раны на руках появляются, будто от гвоздей. И все потому, что он в молитве своей не в Царствие Врага уходит, а здесь, в нашем земном мире остается.

— Правильно сказал, коллега, про наш земной мир. Он наш и есть. Мы здесь властвуем, и молитвы такие вот земные к нам переадресуются. Может, ты не в курсе пока, но уже можно тебе знать — у нас целый секретный отдел есть, который такие вот прелестные молитвенные просьбы исполняет. Якобы это Враг постарался. Эти олухи сапиенсы и рады, мнят, что спасаются. А на самом деле продолжают жить в чувственном мире со всеми своими страстями и грехами. Хозяин доволен!

— А кстати, что Хозяину больше всего понравилось, знаешь?— продолжал Баламут. — Что Шельман его символ вознес на небывалую высоту. Он первым почувствовал, как Хозяину приятно, когда число его имени в бытийности людишек проявляется. Сейчас-то уже много таких умников развелось, куда его только не пихают.

— Простите, Темнейший, я что-то не врубаюсь, причем тут эмблема Хозяина? — осмелился задать вопрос Бедокур.

— Отчет, говоришь, изучал? Ну, устрою я Мыслекруту нахлобучку, так-то он своих ненаучников контролирует. Помнишь, в каком году папа Виталиан декрет издал о введении органа в литургический обиход? То-то и оно, в год 666-й от Рождества Врага. Хозяин тем самым будто свою печать поставил на все Вражьи действия, как тут не радоваться.

— Так, теперь давай неофициально, — сменил гнев на милость Директор.— Поделись, что вам Шельман в кулуарах рассказывал. Небось, все вдоль и поперек перетерли.

— Да жаловался он на папу Виталиана в основном. Несколько лет его уговаривать пришлось. Все говорил: отстань, мол, не до тебя мне, с монофелитством бороться надобно, а тут ты со своим переплетением трубок. Шельман несколько лет его охмурял, самому пришлось часами на органе играть, все перья на крыльях в хлам стер. Ну и, конечно, энергетику подключал, чтобы папа проникся наслаждением от музыки, прочувствовал эмоциональный экстаз. Весь отдел тогда тенями ходил, он, гад, из всех энергию до донышка выкачивал. Еще и легенду удачную выдумал, что, мол, инструментальное сопровождение придает богослужению особую торжественность, а папы, они на патетику всегда падки были.

— Отличную работу твой коллега проделал, — оценил Баламут. — Не завидно?

— Ну, в общем, я бы тоже хотел, на благо Хозяина… — заблеял Балагур, вспоминая с ужасом рассказы Шельмана о нравах в папском окружении.

— Ловлю на слове, — радостно откликнулся Директор. — Тем более, что и дело есть по твоей части. Ты же у нас вроде бы музыкой увлекаешься?

— Так точно, Ваше Темнейшество, — голос Балагура дрогнул. Неужели речь опять пойдет о том вокальном выступлении в церкви? — Играть, правда, ни на чем не научен, а вот пение мне хорошо удается, все говорят.

— Да помню, помню, безобразник! — снисходительно пожурил Баламут. — Но эффект-то позитивный получился, так что прощаю твою самодеятельность.

— А теперь поговорим серьезно, — продолжил Директор. — Смотри. Католическую духовность Шельман изрядно пообщипал. Талантливо продолжил их отчуждение от Вражьего Духа, которое я сам лично начал, когда подбросил им идею филиокве. О, вот это была эпопея, куда вам, нынешним… Протестантов вообще можно со счетов скинуть, они на своих собраниях не только органные прелюдии исполняют, но и вообще песенки поют. Скоро плясать начнут, если еще не начали. Молитва там и не ночевала. Кто остается?

— Православные, Ваше Темнейшество,— доложил Бедокур.

— Вот об этих и речь. Они на молитве буквально помешались. Учатся отрешаться от всех мысленных образов и представлений, от всего умопостигаемого и чувственно воспринимаемого. Выключают «словомешалку» в собственных головах, которая не дает слышать голос Врага. Ну и получается с Врагом у них внутреннее мистическое единение. Для нас это – форменная погибель, от таких адептов молитвы нам уже ни крошки вражьей энергии не перепадает. А кушать-то хочется всегда, верно?

— Яволь! — торопливо отреагировал Бедокур, добавив про себя: особенно так сладко, как вы, господин Баламут!

— Так что наша первейшая на настоящем этапе задача, — продолжал Директор, — соблазнить и этих малых сих, чтобы нам подключаться к их с Врагом диалогу. В его энергетической форме, конечно, информационная составляющая нас не интересует, тут мы сами с усами, — хохотнул Баламут.

— Как же это сделать? — вопросил Бедокур

— А вот смотри. От использования музыкальных инструментов они категорически отказываются. Они, видите ли, считают, что в молитвенном предстоянии перед Врагом человек сам является «инструментом». Их святой Василий Великий так писал: "...человек должен стать неким инструментом Духа Святого, и тогда вся его жизнь будет гимном Богу, а пение явится отражением бестелесного созерцания и богословствования, рожденного из сокровенного сердечного делания". Так что православные уповают только на богослужебное пение. И пение-то у них особое. Ничего не выражает, ничего не изображает. Никакой выразительности, никакой чувственности, никаких внешних эффектов. Ритмика и мелодика знаменного распева определяются текстом молитв, их словесным смыслом. А то и вообще литургический речитатив используют, где никакое проявление эмоций в принципе не допускается. Только ритм задается единый — ритм молитвенного дыхания. В результате само богослужебное пение создает условия для непрелестной молитвы. Оно нам надо?

— Не надо, — ответил сам себе Баламут. — Тем более что существует же вполне приемлемая музыка, концертная, полифоническая, она весьма эффективно пробуждает в людишках темное начало. Вот и надо так сделать, чтобы православные ее в своих богослужениях использовали. Чтобы их молитва тоже сопровождалась игрой чувств. И это будет твоей задачей. Справишься?

— Приложу все усилия, Ваше Темнейшество, — вытянулся в струнку Бедокур.

— Иди, оформляй командировку. Время, место, сроки — на твое усмотрение. Оценивать твою работу буду по результату. К твоему возвращению во всех православных храмах богослужение должно сопровождаться партесным пением. Уяснил?

— Да, почти… — запнулся Бедокур. Такой свободы действий он явно не ожидал. — А какие-нибудь дополнительные указания будут?

— Ага, подсказки ждешь. Ну, так и быть, поскольку ты у нас еще неопытный, дам наводку. Многоголосое хоровое пение появилось в богослужебной практике православных Юго-Западной Руси 17-го века. Им там надо было с католицизмом бороться… Отметь, кстати, как я талантливо их разделение на конфессии замутил в свое время, все-то они с тех пор друг с другом сражаются… ну это я так, к слову. Так вот, они решили католическое «органное гудение» заменить партесным пением. У себя-то им это удалось, а по всей Руси не пошло. Твое дело — распространить концертный принцип на весь православный мир… это в идеале… а так — хоть на нынешнюю Россию. И еще подскажу: не забывай о числе имени Хозяина. Все, хватит с тебя, свободен, — завершил аудиенцию Баламут.

Ни черта себе миссия,—- горестно размышлял Бедокур, нога за ногу возвращаясь на свое рабочее место. А не фиг было в отдел От-влечения проситься, был же выбор, вкалывал бы сейчас в Раз-влечении у его Непотребства Беспопутика. Он бы, небось, так меня не подставил. Мыслекрут давно ножик на мой хвост точит, очень уж голосу моему завидует, вот и дорвался. Повеситься, что ли, на собственном хвосте? Так ведь короткий, скотина. Пока короткий. Вот исполню спецзадание, может, господин Директор ордер на удлинение хвоста выпишет. Хотя если все получится, так и длинный хвост не понадобится. Разве что как знак отличия…

х х х

Командировка Бедокура затянулась на восемь лет. Это, конечно, в 17-м веке восемь лет прошло, в 21-м он уже через восемь дней прибыл в родной АИД. Быстренько сдал в бухгалтерию все финансовые документы и засел за написание отчета для Его Темнейшества Балагура.

Отчет получился шикарный, длинный, на семьдесят две страницы. Но настроение у Бедокура все равно было подавленным. И немудрено. Как ни старался, не удалось ему угодить Хозяину. Партесное пение было введено в богослужебное употребление хоть и с согласия восточных патриархов, но только в 1668 году. Еле-еле уломал Макария Антиохийского и Паисия Александрийского, чтобы грамоту подписали. Перебор на два года получился. Ох, не сносить мне хвоста…

И тут Бедокура осенило. Как же я забыл, мне же Директор ясно сказал, что по фактическому результату мою деятельность будет оценивать. Значит, надо по храмам прогуляться, послушать, как они там поют.

Посетив десяток православных церквей, Бедокур воодушевился. Хоры, несомненно, служили украшением богослужений, услаждали слух. Даже в самых маленьких храмах звучали настоящие многоголосые концерты, певчие демонстрировали хоровую виртуозность, услаждая слух и сводя на нет молитвенное настроение прихожан. Как вишенка на торте будущего отчета прозвучали слова настоятеля храма Преображения. Отец Терентий в проповеди сказал, обращаясь к клиросу: «Красиво поете. Слушал вас сегодня и думал, что мы тут, в алтаре, пожалуй что и лишние». Что и требовалось доказать! Приложив запись проповеди к отчету, Бедокур гордо прошествовал в кабинет Директора, предвкушая заслуженные лавры.

х х х

После литургии отец Терентий отправился в маленький уютный кабачок с вполне православным названием «Трапеза». Расположен сей трактир был как раз между его храмом и церковью целителя Пантелеимона, где настоятельствовал его давнишний приятель, отец Харлампий, и батюшки любили там обедать, обмениваясь новостями.

Заказали, по обыкновению, борщ и гречневую кашу с грибами. Да еще грибочков соленых и огурчиков, не коньяк ведь заморский намеревались вкушать, а по-простому, по-постному, водочку. После третьей беседа потекла совсем уж откровенная.

— Представь, что у меня сегодня было, — плакался другу отец Харлампий. — На Херувимской вваливается в храм целая толпа экскурсантов. Галдят, озираются, а гидша, тетка такая под сто килограммов, в желтой мини-юбке, оглушительным шепотом их призывает послушать, как сладкозвучно хор поет, комментирует звучание голосов. И, главное, все ахает: Ах, как душевно, ах, как эмоционально, ах, как страстно… Прямо еле удержался, чтобы из алтаря не выскочить и за дверь их не выкинуть. До самого Причастия по храму болтались, а когда я с Чашей вышел, дама эта подваливает и начинает восхищаться оперным уровнем вокала клироса. Наши ее оттаскивают, а она отбивается. Совсем серая со своим верхним искусствоведческим образованием, не знает, что к причащающему священнику ни с какими словами нельзя обращаться. Что уж она в молитве понимать может!

— Да, клирошане у тебя как на подбор, профессионалы. И регент концертировать обучен. Трудно тебе, брат, приходится. Как молитву-то держишь? — посочувствовал отец Терентий.

— Я-то еще сопротивляюсь, навык выручает. А прихожане воют просто, умоляют это роскошество страстей укротить.

— Вот и у нас то же самое, - перехватил инициативу отец Терентий. — Солистка как выдаст фиоритуру в самом неподходящем месте, прихожане аж подпрыгивают! И говорят, что все, услышал хор и дальше только его и слышишь, что там в алтаре священник бубнит, мимо проходит. Пение-то молитвенное даже и слышать не надо, оно должно фон создавать, который молитве способствует. Так что грозят мои пасомые, что в монастырский храм уйдут, там знаменным распевом богослужение сопровождается. Что делать-то нам, отче?

— Я, вообще-то, уже придумал, и действовать начал, — похвалился отец Харлампий. — Третью неделю у меня любительский хор из прихожан репетирует, обиходному осмогласию их обучаю. Не так, конечно, эффектно получается, но зато они же не просто поют, а и молятся в своем пении. Еще пара недель, и начну их по будням на клирос выпускать, а там поглядим. Приходи, послушай, может, и у себя такое сладишь.

— Так ведь и я без дела не сидел, — усмехнулся отец Терентий. — У меня чтецов-то много, несколько Вузов рядом, а молодежь, ну та, конечно, что смысл жизни ищет, а не удовольствий, всегда к Церкви тянется. И вот услышал я, что двое ребятишек очень напевно читают. Предложил им литургический речитатив попробовать. И пошло у них так молитвенно, что скоро я хор буду только для праздников держать, да если еще когда владыка приедет. Так что скоро у меня как в монастыре будет, и истинные молитвенники, глядишь, появятся.

К столику заговорщиков пробирался их третий приятель, настоятель храма Иоанна Богослова, уже издали начиная стенать:

—Ох, братья, что сегодня певцы мои учудили… — Отцы зашлись радостным хохотом.

— Можешь не продолжать, — еле выдавил отец Харлампий. — Тебя нам для круглого счета и не хватало. Ведь три лучше двух. А где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них, говорит Господь.

х х х

Выписка из приказа № 13/666 по Адскому Институту Деперсонализации

Младшего ненаучного сотрудника Бедокура, как не справившегося с заданием особой важности, понизить в должности до ничтожного бесотехника и перевести в Отдел Исполнения Прелестных Молитв.

Хвост означенному Бедокуру обрезать под корень.

Подпись: Директор АИДа, раб Хозяйский Баламут

И росчерк с ехидной загогулиной.

Сказ про то, как Василь Фомич умер

Посвящается моим университетским учителям, друзьям и коллегам.

ВФ был вне себя от негодования. Так наплевать в душу! Да к тому же и вранье это все, самая оголтелая ложь! Сказать ему, что он неправильно жизнь прожил! Кто бы говорил…

На этом месте ВФ (он и сам именовал себя так, инициалами, сотруднички приучили) опомнился. Действительно, а кто же говорил? И вообще, где это он находится? Как сюда попал?

Только что все было путем. Он лежал на высокой жесткой кровати и смотрел в потолок. Если скосить глаза, то можно было увидеть странный прибор, похожий на какую-то модификацию электронного спектроскопа, на множестве экранчиков которого блуждали голубые синусоиды. От прибора исходил уютный гул, прямо как рентгеновской лаборатории, где ВФ провел немало часов, когда готовил кандидатскую. От установки тянулись тонкие резиновые шланги, которые какое-то отношение имели к ВФ, какое — он понять не мог, хоть и пытался. Впрочем, никакого неудобства трубки ВФ не причиняли. Вкусно пахло озоном. Ничего не болело, даже привычная уже резь слева не беспокоила. Врачи вокруг тоже не суетились, как раньше, не бегали со шприцами. Хоть сейчас вставай и возвращайся к внезапно брошенным на произвол судьбы делам.

Кажется, он попробовал приподняться. Наверное, ему это даже удалось. Но как он оказался в этой желтой пустыне, залитой густым и тягучим золотым светом? Откуда этот свет исходит?

ВФ поднял голову. Солнца на небе не было. Собственно, не было и самого неба. Вместо неба была глубокая бархатная чернота. Очень красивая и притягательная. Она двигалась, переливалась, изменяла форму, оставаясь абсолютно черной и неподвижной. «Тьфу ты, - подумал ВФ. — Так не бывает. Это что мне, «черный ящик» привиделся, которым намедни аспиранты в курилке президента обзывали? Надо, кстати, при случае им растолковать, что у классического «черного ящика» известны и входные параметры и выходные, а про президента мы знаем только, какие он решения принимает, на какой информации он основывается, понятия не имеем.

Так, это я отвлекся. Надо со светом разобраться. ВФ осторожно огляделся по сторонам. Везде был тот же самый желтый песок, как будто расплавленный тяжелым желтым светом. Во все стороны до самого горизонта тянулась плоская пустыня цвета янтаря…

Стоп! Горизонта не было! Вот не было, и все. А что было, сформулировать у ВФ не получалось, даже для самого себя. Кроме слова «ящик» ничего на ум не шло. Становилось зябко и страшновато, из-под ног уходила привычная опора — умение объективно описать и анализировать ситуацию, свойственное каждому настоящему ученому.

Что же это происходит, судорожно держа себя в руках, размышлял ВФ? Я что, умер? Ну, предположим… Но это же не по правилам. Я знаю, как все должно быть, я же Моуди читал, раньше всех читал, еще перевода не было, мне из Университета Вирджинии английский текст прислали. Сначала должен быть черный коридор, ведущий к свету, а за ним — светящееся существо, от которого исходят доброта и покой. А здесь что? Сплошная пустота, грустно и одиноко.

В последней надежде ВФ повернулся на 180 градусов и, о чудо, увидел горизонт. Он приподнялся на цыпочки, пытаясь заглянуть за линию горизонта, но быстро понял, что в этом нет необходимости. Свет исходил именно оттуда. Правда, был он каким-то не таким, как вокруг ВФ, не желтым, а скорее серебристым. Впрочем, точно сказать было сложно. Но главное — этот свет был живым. Он смотрел на ВФ, и во взгляде его чувствовалась укоризна и сожаление.

ВФ интенсивно затряс головой, пытаясь проснуться. Взгляд света…Это похуже будет, чем черный ящик. Так и до когнитивного диссонанса недалеко. Надо срочно вспомнить что-то простое и понятное. Из теории групп, например: «Гомоморфный образ группы изоморфен фактор группе по ядру гомоморфизма». Из этой теоремы следует… что же из нее следует… следует… О! следует то, что я изнутри не такой, как снаружи!

Тут испуг прошиб ВФ до мозга костей. Откуда у него в голове взялась такая идиотская мысль? Ее раньше не было, да и быть не могло. Снаружи кожа, волосы, ногти, глаза, внутри сердце, селезенка, кровеносные сосуды, это же и ёжику понятно. Сплошная тривиальщина, ВФ никогда не мыслил так примитивно, это удел посредственностей, не обладающих развитым интеллектом. А теория групп сюда с какого боку?

Словно желая усилить психологический дискомфорт ВФ, свет заговорил. Правда, ВФ услышал Голос не ушами, а как раз каким-то внутренним органом. Селезенкой? Нет, пожалуй, сердцем. Именно его слегка защемило, но неприятное ощущение быстро прошло.

Голос сказал: «Увы…», и сделал длинную паузу, которая показалось ВФ бесконечной. «Ты неправильно распорядился тем даром, который Я дал тебе. Ты бесплодно прожил земную жизнь. Мне очень жаль…». В голосе звучало искреннее сочувствие, и это сочувствие приводило ВФ в бешенство.

«Но все же… - добавил Голос — немного времени у тебя еще есть, границу вечности ты пока не перешел. Постой здесь, под Моим Светом, вспомни, как ты жил, а Я посмотрю, может, какая-нибудь луковка и отыщется».

Бред какой-то, промелькнуло у него в голове. Какая луковка? Какой дар? Я живу своей собственной жизнью, данной мне родителями. Никаких законов сроду не нарушал. Бесплодно? Ага, как же. Трех сынов вырастил, хоть один и не мой был. Татьяну с ребенком взял, Пашке четырех не было, так он родного отца как и звать, забыл. Теперь лучший помощник мне стал. Если я и вправду умер, так надо бы, чтобы он мое место занял, лучшего завкафедрой им не найти. Докторская у него уже, считай в кармане, а широта мышления с моей может поспорить. Ну, почти. Нормальный, состоявшийся ученый. И не останавливается, крепко усвоил, что главное и в науке, и в жизни — постоянное самосовершенствование. На семейном фронте тоже все в порядке. С Натальей уже лет десять живут, хоть и не расписаны. Никак ни он, ни она не соберутся с первыми супругами развестись. Но это не помеха детишек заводить, уже двое у них, два внука у меня растут. Антошке уже пять скоро, пора с ним математикой заниматься, математика — лучшее средство для развития мышления.

Вадим, правда, в науку идти так и не захотел, не удалось мне его заинтересовать. Зато он другое мое увлечение перенял. Я в молодости любил в горы ходить. Все каникулы в альплагерях, потом отпуска, а после у нас отличная команда сложилась, такие восхождения делали, до сих пор, глаза закрою, и видятся снежные горы на фоне синего-синего неба. А люди какие! Каждый из парней — самобытная личность, умница и надежен как крюк, вбитый до малинового звона. Так что я Вадьку понял, когда он уехал в Терскол инструктором. Красота! Летом на восхождения, зимой на горных лыжах склоны раскатывать. Годиль освоит, паршивец, мне-то лишь изредка удавалось его волшебную ритмическую мелодию в ушах ощутить.

Светлана с Иркой возражали сильно. Ну, Светка то ладно, любая мать за сына боится, стоит ему из квартиры выйти, сразу начинает опасности фантазировать. А Ирина? Ей, вообще, кто слово давал? Когда женились, такая тихоня — скромница была, а тут в позу встала, не могу, мол, работу бросать, мне через полгода свою программу обещали. И был бы канал какой путёвый, так ведь развлекуха сплошная и пошлость, приличный человек смотрит его ровно то время, которое требуется на переключение. Так и разбежались. Ирке что, она прописку московскую получила, а Вадик страдает. Ну, ничего. «В голубых огнях вершины наши бедствия сгорят. Горы мудры и туманны встанут выше облаков и залижут наши раны языками ледников». Он моя плоть и кровь, он сильный, справится. Там, в горах, подлинная жизнь, там и небо помогает.

И Санька, тьфу-тьфу-тьфу, выправился. Совсем мы с Жанной приуныли, когда сын надумал институт бросать. Сколько мне сил стоило его на филфак пропихнуть, да и его самого уговаривать пришлось до посинения. Не врубался ребенок, что с его головой это самое подходящее место. Он по типу мышления не в меня пошел, в Жанку, у нее с логикой не очень, из электроприборов только фена не боится, зато пять языков знает — от зубов отскакивают. Я тоже, хоть и с трудом, но выучился и по-английски, и по-немецки, пришлось, коллеги зарубежные в гости регулярно приезжали, так что Санек с детства привык к многоязычию. Он все увильнуть пытался, забраться в уголок, все размышлял о чем-то. Мы его вытаскивали, за стол со взрослыми сажали, пусть слушает умные разговоры, привыкает. Так в интеллигентной семье и положено, нужно с малолетства вводить детей в круг серьезных интересов и мыслительной работы, сейчас понимание этого утрачено, вот и растут нелюди.

Уговорил все же, пошел латынь и древнегреческий изучать. Контролировать, конечно, пришлось. Это Жанна на себя взяла, у нее времени больше. Сама греческим занялась, чтобы помочь в случае чего. Вообще, с Жанкой мне повезло, нашел, наконец, что искал. С первыми двумя женами и поговорить особо не о чем было, зато с ней — полное духовное единение. Сколько вечеров на кухне за разговорами проведено. И вдвоем, и с друзьями. К нам любят в гости ходить, говорят, атмосфера у вас хорошая. А у нас точно, так цветы в доме бурно растут, это они на положительную энергетику реагируют. Жанна и приготовит что-нибудь вкусное, и любой разговор поддержит, хоть научный, хоть «за политику». А если выпьет малость, так берет гитару, и начинается вечер песен нашей молодости, супруга тоже в походы хаживала. «Не гляди назад, не гляди…», «Удел один — иди вперед…», «Спокойно, дружище, спокойно, у нас еще все впереди…». Праздник души, именины сердца, и мурашки по спине.

Когда Санька на третий курс перешел, Жанна заметила, что он стал очень рано из дому уходить, еще метро не открывалось. Спрашиваем — на занятия говорит, а глаза-то прячет. Случайно мы узнали, что он в Загорск намылился ездить, в Троице-Сергиеву лавру, богомольная бабка соседка его там встретила. Стали копать — так он, оказывается, на занятия уже давно не ходит, целыми днями в этой самой лавре околачивается. На службах стоит, за попами хвостиком ходит, все выспрашивает что-то, девчонку себе завел, в хоре церковном поет. Я специально ездил на нее посмотреть, так и не увидел ничего толком. Платок до глаз, балахон какой-то бесформенный. Спрашиваю его: «Как вы, сынок, подходите друг другу? — Конечно, говорит, она мне как сестра. А в постели-то, Санька, у вас консенсус? Да что ты,.— отвечает, — папа, мы до свадьбы хотим себя чистыми сохранить.»

И это мой сын! Сначала я разозлился на него даже, а потом пожалел. Парень молодость свою зазря гробит, самое время всласть нагуляться, всего попробовать, чтобы выбор делать не абы как, а на основании опыта. Сам ведь потом жалеть будет. Но ничего не поделаешь, свой ум в чужую голову не вложишь, даже в сыновью.

Свадьбу-то я расстроил. Съездил еще раз в лавру, нашел эту Марию, да и наплел ей, что Санька якобы о ней друзьям рассказывает. Она вроде и не поверила, но исчезла куда-то, Санек разыскать ее не сумел, как ни старался. Подло я поступил, конечно, но нельзя же сына родного такой кикиморе отдавать.

И по-другому я его пытался вразумить. Несколько раз на домашние посиделки приглашал приятелей, которые про религию много чего порассказать могут. Один сам в монастыре пожил, так слушать страшно, как там попы людей унижают, хуже, чем сержанты в армии. Дают, например, такое задание — это у них послушанием называется — целый день ходить по лестнице вниз и вверх, не останавливаясь. Без цели, без смысла. И кормят при этом впроголодь. Ошалеть можно! Зачем? Какой в этом может быть высокий смысл? Да еще твердить заставляют одни и те же слова. Типичное зомбирование, ведущее к полной деградации личности. Петр Иваныч четыре месяца выдержал, и теперь понять не может, зачем он все это терпел. Я и сам, когда на Валаам на экскурсию ездил, в шоке был. Подали нам в монастыре на обед рыбу с макаронами, это же полное пренебрежение кулинарными нормами, рыбу с картошкой готовят, в крайнем случае, с рисом. И едят все, слова поперек сказать боятся. Друзья мои, конечно, возмущаются этакими безобразиями, психологическое состояние верующих анализируют, а Санек слушает, и только мечтательно так улыбается.

Так бы и погиб парень, но тут что-то произошло. Однажды приехал сын из лавры, и говорит: «Ты, папа, прав был, нечего образованному и думающему человеку в церкви делать». Что у них там приключилось, сколько ни выспрашивал, так сходу и не добился. Потом только, из случайных оговорок, понял, что сильно его оскорбили. Причем, не кто-нибудь, а священник, которого он своим духовником называл. Духовник у них — вроде учителя жизни, его надо во всем слушаться. Подразумевается, что духовник знает человека лучше, чем сам человек себя знает. Полная, конечно, ахинея, но Санька верил. А духовник ему сказал, что уборщицы в храме больше понимают в духовной жизни, чем он, с его лжеименным разумом и пустым многознанием. Смешал, короче, с грязью, видел я тех уборщиц…

Конечно, сын такого попрания человеческого достоинства не стерпел, не так я его воспитывал. Перестал в Загорск мотаться, в универ ходить начал, «хвосты» подтянул и перевелся на психфак, на философском некоторые спецкурсы слушает. Теперь уже диплом пишет. Изучает механизмы, благодаря которым направленность на трансцендентальную реальность создает у человека ощущение причастности к некой абсолютной истине, не только не требующей какого-либо другого обоснования, кроме веры, но и отвергающей всякую возможность другого обоснования, кроме обоснования в самой себе. Вот это по-нашему! Свадьба у него опять же скоро, на Эльвире женится, дочке Петра Иваныча. Тот уж зятю будущему интересное место работы приготовил у себя в институте изучения творчества Рерихов.

Так что вот они, мои плоды, вполне себе самоценные, нормальные мужики, таких после себя оставить не стыдно. И ко мне все уважительно относятся, понимают, что человек я правильный. Да чего там, я и с женами бывшими при разводе не расцапался, как зачастую бывает. Чувства, конечно, ушли, но дружеское участие осталось. И я им помогаю, когда потребуется, и они меня выслушают, когда тоска накатит. Ничего толкового не посоветуют, так, по крайней мере, накормят и пожалеют. Настоящие русские бабы. Жанка-то у меня не такая, мы с ней на равных, ей особо в жилетку не поплачешься, ехидничать начинает.

Что там еще человеку в жизни положено сделать? Дом построить? Выполнено. Стоит на шести сотках резной теремок, весь своими руками сложенный. Да в какое время сооружен, в восьмидесятые, тогда каждая доска с боем доставалась, и возил их в электричке, практически на собственном горбу. Хоть и помоложе был, но тяжело приходилось, до сих пор помню. Так не для себя же старался. Детей надо было на природе растить. Сначала Пашку, он болезненный был, ему сосновый воздух врачи рекомендовали. Он на мою фазенду приезжал и когда мы с Татьяной разошлись, помню, помогал баню строить, мостки на речке соорудил. Приучен к труду. Я их всех так воспитывал: интеллигентный человек не должен никакой работы чураться, все должен уметь сам сделать.

Вадик реже на даче бывал, он класса с седьмого начал в походы ходить, скалолазанием занимался, ориентированием. Я не препятствовал, дело хорошее, трудности преодолевать учился, это в любом деле пригодится. Опять же неподдельные друзья, задушевные разговоры у костра, буханка хлеба на 20 человек, романтика. И вырос Вадька душевным, стоит только позвать, на выручку бросается, и ничего ему не надо, кроме теплых человеческих отношений. Конечно, с Ириной ему сложно было, той-то все материальных благ недоставало да восхищения ее неземной красотой.

Санек любил на даче бывать. За грибами уходил затемно, на озере с удочкой часами сидел. На огороде поработать его заставлять приходилось. И все один, все размышляет о чем-то. Доразмышлялся! Хорошо, отец всегда рядом был, я то есть, вытащил сына из ямы, куда он уже падал.

Так что с домом у меня все в порядке. Выстроен крепко, и меня переживет, и сынов, внукам достанется. Не особняк, конечно, так дворцы нынче строят только ворюги, которые наловчились государство обкрадывать. На всех уровнях — крадут, взятки берут, бюджет «пилят», финансовые пирамиды строят… Мерзость! Забыли даже слова такие: «человеческое достоинство», о душе своей забыли, продаются за всякие импортные побрякушки.

Я бы тоже мог побогаче жить, если б захотел. В МГУ желающих поступить — вагон, все олигархи доморощенные хотят к нам чад пристроить. Как начинаются вступительные, в двери не войти, все вокруг мерсами заставлено. У нас полфакультета репетиторством подрабатывает. Это только называется так — «репетиторство», а на самом деле просто деньги берут и поступление обеспечивают.

Нет, я коллег не осуждаю. Зарплаты-то профессорские, я уж не говорю про доцентов, мизерные. И гранты не у всех есть, тут связи на Западе нужны. Хорошо, я завел в свое время. Но все же противно. Все-таки первый в рейтинге Российский университет абы кого учить не должен, у нас должны учиться самые лучшие. А то наберем всякую шушеру, папиными ворованными долларами шелестящую, а потом удивляемся, что российская наука в кризисе.

О стране думать надо, не только о себе, любимых. Да не всем это дано. Большинство людей в состоянии принимать на себя ответственность лишь за себя самого и нескольких своих близких, а некоторые и собою-то управлять не могут. Причем они и не виноваты, они просто так устроены, у них в мозгу не генерируются почему-то те волны, которые с объемом психики связаны. Индусы это хорошо понимали, не зря касты придумали, хотя и электроэнцефалографии тогда еще не знали.

У власти, хоть в государстве, хоть в вузе, должны стоять люди с большим объемом психики, те, кто способен думать и заботиться о больших людских массивах. Тогда и всеобщее процветание будет. А у нас из власти сделали гигантскую кормушку. К кормушке кто рвется? Те, кто, что называется, дальше своего носа видеть не в состоянии. Дорвутся и начинают карманы набивать и особняки строить, да не в Подмосковье, а на Мальвинах. Тьфу на них.

Что там у нас еще в программе? Дерево посадить полагается. Тут у меня явное перевыполнение. О саде, который на участке насадил, уж и говорить не буду, это мелочь, яблони у всех растут. А вот дубовой аллеей кто может похвастаться? А в моем активе дубовая аллея есть! И опять же, не для себя старался. Это у нас по дороге к дачному поселку такой пустырь был, то ли поле бывшее, то ли помойка плохо расчищенная. Выглядел омерзительно, ходить по нему было неприятно, вокруг редкая трава да пожухшие линялые цветочки вперемешку с какими-то обломками. Но все ходили. полузакрыв глаза, а я не стал мириться с этим убожеством, посадил вдоль дороги сотни желудей. Давно это было, только строиться начинал. Сейчас дубки уже метра по четыре высотой, уже и тень заметную дают, в солнцепек не так жарко идти. Между ними еще и шиповник посадил, чтобы окончательно прикрыть помоечное безобразие. Теперь идут люди на свои участки, поднимут взгляд от дороги, и глаз радуется. И меня вспоминают, и долго еще будут помнить, пока те дубы не сгниют, а дуб сотни лет живет. Так что память обо мне у дачных соседей будет доброй.

А сколько я еще хорошего людям сделал! И, главное, совершенно бескорыстно. Ну зачем мне нужно было, например, Валюшке помогать, дочке Сан Саныча, консьержа нашего? Ни с какой стороны он мне ничем отплатить не мог. А я вижу, что девчонка ботаникой увлечена, цветов развела – лестница у нас прямо в сад превратилась. И цветы-то все непростые, я и названий их не знал. Мечтала на биофак поступить, да куда ей, из обычной школы, да с бедными родителями. А у меня декан биофака тогда в приятелях был. Встретились мы с ним, посидели за бутылочкой вискаря, побеседовали. Он тогда, помню, только что из Италии вернулся, так все рассказывал, как там на конференции его ребята креационистов уделали своими работами о прогрессивных мутациях, не посрамили честь эволюционной науки. К слову пришлось, замолвил я за Валентину словечко, и стала она студенткой безо всякого «репетиторства». Так и стоила игра свеч. Теперь Валентина Александровна уже лабораторией руководит, они там самовоспроизводящиеся генно-модифицированные организмы создавать научились, на продовольственную независимость России работают, скоро саму «Монсанто» за пояс заткнут.

Студенты мои тоже добрым словом обо мне вспомнят. Аудитория на моих лекциях всегда переполнена была, в дверях стояли. Другие-то профессора как свои курсы в молодости разработали, так и читают десятилетиями, у одного так даже листочки конспекта пожелтели уже. А я всю современную информацию отслеживал, и причем не только узкоспециальную. Приличный ученый, чтобы чего-то достичь, должен широко на мир смотреть, знать, что в соседних областях делается, все время мировоззрение свое корректировать. Вот нас, скажем, учили, что ничего, кроме материи, в мире нет. Но это ж когда было, сейчас только ретрограды остались на материалистических позициях, понятно же, что определяется все энергией, полевыми взаимодействиями. Хоть классическая наука этого и не признает, но есть же они, и биополя человека, и торсионные поля, и морфогенетические, если их не рассматривать и не изучать, так ничего объяснить до конца не удается, ни как человек думает, ни как кристаллы растут. Так я студентам и рассказывал, не просто кристаллогенезис читал, а на примере роста кристаллов раскрывал тайны мироздания. Голографическая концепция мироустройства, ноосфера Вернадского, антропный принцип, второй закон термодинамики, эмерждентность систем, эффект Эйнштейна-Розена-Подольского, фрактальность границ, теорема Гёделя… Настоящий пир мысли, самому вспомнить приятно.

Но гордость моя, конечно, это моя лаборатория. Там я собрал самых увлеченных, самых азартных, фанатиков от науки, можно сказать. Были периоды, когда они домой только поспать уходили, все выходные работали, понедельник начинался в субботу, как у Стругацких. И я с ними, конечно, надо ж их направлять было, да и самому интересно. Вот, помню, с йодатом калия как мы возились. Это заказ вояк был, им для перенастраивающихся лазеров нужны были монокристальные десятисантиметровые блоки. А он, зараза такая, двойникуется, хитрые такие восьмерники образует, причем уже на этапе зародышеобразования. Чего мы только ни делали, как не исихитрялись, не растут монокристаллы, и баста. Четырехкомпонентные растворы, из которых кристаллизацию вели, изучили идеально, кучу новых эффектов пооткрывали, а результата нет. И ни у кого не растет, мы с коллегами связь поддерживали, неофициально, конечно, секретность же.

На первомайские праздники решили перерыв сделать, выехали все лабораторией ко мне на дачу, шашлычок там, рыбалка… Разговоры, правда, все равно умственные. Анализировали расположение аномальных зон на поверхности Земли и неожиданно придумали метод расчета периода вращения Черной Луны. И, главное, точно посчитали, астрологи знакомые потом удивлялись, как нам эзотерическое число 66.6 удалось получить.

Возвращаемся в город, закладываем очередную серию опытов, и глазам своим не поверили. Спонтанная кристаллизация дает монокристаллы! Используем их в качестве затравок, все вокруг кристаллизатора на цыпочках ходят, дышать боимся… День, два, три… - не двойникуются! Так и идет монокристальный рост. Почему такая удача? Какие параметры изменились? Проводим многофакторный анализ, учитываем все, вплоть до того, какие цветы в лаборатории стояли — нет объяснения. А тут доходят слухи, что и в Америке двойникование прекратилось, и в Йельском университете, и в Лос-Аламосской лаборатории, и в Гран Сассо в Италии…, причем день в день с нами. И они тоже в недоумении. Потом уже узнали, что в эти дни в Сиднее догадались прокалить затравки в силиконовом масле — и кристаллы гомогенизировались. Но мы то ничего подобного не делали, такая нелепость в голову не приходила, и коллеги западные ни сном ни духом.

Стали разбираться и вышли как раз на морфогенетическое поле Шелдрейка. Оказывается, когда в мире появляется новая информация, она распространяется мгновенно, причем любая информация. Научили крыс в Гарварде находить выход из лабиринта не с двухсотой попытки, а с первой, и по всему миру необученные крысы, входя в точно такой же лабиринт, уверенно бегут к выходу. Чем более распространено знание, чем большему числу людей оно известно, тем легче его усвоит профан. Сам Шелдрейк в Кембридже предложил английским студентам разучить три японских четверостишия. Одно было просто набором слов, второе — сочинением современного графомана, а третье — классическим образцом японской поэзии, известным там примерно как у нас "Я помню чудное мгновенье". Лучше всего студенты запоминали именно классическое стихотворение, притом, что понятия не имели, где есть что. Информация обо всем есть в каждой точке мира, и она способна творить мир! Какой уж тут материализм! Воистину, как мы шутили после лекций по диамату: «Материя есть объективная реальность, данная нам богом в ощущениях». Интересно, что у меня в молодости похожая собственная концепция устроения мироздания была, под условным названием «мешок психики». Извлекаешь оттуда что-то новое, чего раньше не было, и оно материализуется, становится навсегда.

Стоп. В каждой шутке есть доля истины. Вдруг все, что я сейчас ощущаю, мне Богом дано? Несомненно ведь, что восприятие действительности у меня идет каким-то совершенно экстраординарным способом. Мозг-то у меня уже не функционирует, в теле остался, которое, судя по всему, мертво. Чем же я тогда думаю? Или это какие-то вторичные эффекты подсознания? Так подсознание тоже в мозгу. Получается, что мое «Я» существует отдельно от тела. Это что же значит, «Я» - это моя душа? То есть душа реально существует? Не верю!

Хотя… Были же опыты, не вспомню точно, кажется американца Магдугалла, по сверхточному взвешиванию тела человека перед самой смертью и непосредственно после. Разница была всегда, после кончины тело теряло в весе от 15 до 35 граммов. Немало. Может это потому, что душа из тела вышла? Значит, она материальна? А я, кстати, сейчас какой, материальный?

ВФ стал внимательно, насколько это возможно без зеркала, рассматривать свое тело, раньше-то он его и не замечал, будучи увлечен внутренним диалогом с бестелесным Голосом. Тело было, и это радовало. Смущало отсутствие одежды, но, кажется, он и на больничном столе лежал голый. Кожа была гладкой, без морщин и пигментных пятен. Брюшко, которое в последние годы заметно отравляло существование, куда-то испарилось. Лысина не прощупывалась, волосы росли густо и на голове, и на подбородке. Все правильно, он же начал недавно бородку отращивать, Жанна говорит, что борода придает шарм. Задумавшись, ВФ сильно ущипнул себя за ухо, и вдруг… пальцы коснулись друг друга. Куда делось ухо? Да нет, на месте. ВФ посильнее нажал на лоб — и вот, опять… рука вошла внутрь головы.

Систематическая серия экспериментов позволила ВФ выяснить, что тело-то у него есть, но какое-то реденькое, рыхлое, взаимопроницаемое. Любую часть тела он мог как бы вдвинуть в любую достижимую точку тела. Но ни прощупать, ни увидеть то, что внутри, не удавалось. Может, мешал цвет — был он весь, от головы до пяток, темно-серым, почти черным, и совершенно непрозрачным, несмотря на несвойственную материи низкую плотность.

Ну что ж, что есть, то есть, и за то спасибо. ВФ очень гордился своим умением принимать обстоятельства такими, какими они сложились. Без этого в науке карьеру не сделаешь. Да и наплевать на карьеру, не очень-то к ней ВФ и рвался, главное — не дадут делом заниматься. Так и будешь вечно чужие идеи воплощать да статьи для начальства писать. Чтобы иметь возможность действительно стоящие вещи исследовать, свои мысли претворять в жизнь, надо определенного положения достичь, иначе никак. И тут уж всяко выкручиваться приходилось. Иногда, видишь вопиющую несправедливость, скажем, как у Эдика лабораторию по минералографии отобрали, чтобы своего человечка в завлабы пристроить, а молчишь. И причину подходящую, гады, откопали, будто он «левые» договора брал. А кто не брал, зарплаты-то известно какие, и у руководства рыльце в пушку. Жалко Эдьку, он серьезный ученый был, но вот не сумел смириться с «наездами», и где он теперь? Тоже церковное болото затянуло, дьяконом в храме Иконы Божией матери «Утоли моя печали» в Марьино служит, совсем деградировал, про науку с ним теперь не поговоришь, все повторяет: «Слава Богу, что Он меня из универа вытащил».

Нет, за справедливость, конечно, бороться надо. Но уж что справедливо, а что нет, я сам определять буду, по своим критериям, основанным на общечеловеческих ценностях, но и мое личное видение включающих. На того же Эдика если непредвзято посмотреть, так он всегда слабаком был, потому и не нашел другого выхода кроме трансцендентной реальности. Я вот, когда для дела надо, ничего не побоюсь. Как Марью Степановну прижал, даром что у нее ректор в родственниках. Взяла, понимаешь, моду все контролировать — какое оборудование покупаете, да зачем, да почему такое дорогое. Ты завхоз, вот и переноси бумажки с места на место да грузчиками командуй. У нас тема по моноатомным пленкам под угрозой срыва, без них ЧИПы нового поколения сделать невозможно, которые простым уколом в тело вживляются, а она новейший электронный микроскоп на складе мурыжит. Пришлось из-за такой ерунды связи в министерстве задействовать, ректору дали понять, что он неправ, и быстренько нам микроскоп установили. Зло на меня, разумеется, затаили и ректор, и завхозиха. Но вот это уж мне «до лампочки». Это даже хорошо, когда всякие негодяи о тебе дурное мнение имеют, почетно.

Неужто это все же Бог со мной разговаривал? Но тогда какой, из какой религии, их же много всяких напридумывали. Мало им того, что в земном мире все поделили и над каждым человеком по десять начальников поставили, так еще и духовный мир узурпировать пытаются. Любой человек самобытен и способен с Космосом напрямую общаться, заложена такая возможность в человеческой природе, в его энергетической составляющей. И ни Будда, ни Христос, ни Магомет мне не нужны, чтобы воспринимать энергию Вселенной. Вот когда я лечебное голодание практиковал и подсоединялся к энергетическому полю деревьев, научился сахасрару открывать, сам научился, безо всякого бога. Энергия конусом в темечко так и ввинчивалась. С тех пор у меня высшее абстрактно-философское мышление развилось и всеобъединяющее видение мира.

Голодать, кстати, совсем нетрудно было, хоть и вообще ничего сорок дней не ел, организм радостно перешел на питание духовной энергией. А православные наши только перестанут в пост мясо да яйца употреблять, как уже изнылись все, и кушать-то хочется и искушения какие-то таинственные преследуют. А это ведь показатель, значит, неправильные мысли у них в головах, и соматика отрицательно реагирует, и ментальные поля пробиться в зашоренный мозг не могут.

Вообще, по мне, так они сами не понимают, что творят. Говорят о любви, Бог, мол, есть любовь, а у самих не то что любви, элементарного уважения к человеку ни на грош. Я, когда Санек у меня в веру ударился, в храм-то захаживал, все думал, может, почувствую чего, сын же чувствует. И как-то наблюдал такую картину: сидит молоденький священник, а перед ним стоит бабулька в платочке, и беседуют они о чем-то. Долго говорили, полчаса, наверное, так поп и сам не встал, и бабке сесть не предложил. Я как увидел это, сразу все понял и про попа этого, и про их Бога, который такой моветон допускает, мог бы своим служакам хоть малость уважения к людям привить вместо гипотетической любви. Разозлился прямо, а потом поразмыслил и вижу — это же мелочи, всего лишь отсутствие правильного воспитания, а сколько настоящего зла от Бога исходит! Если он — творец мира, так войны, убийства, голод и прочее, от чего человечество страдает, тоже его рук дело. И сколько меня Санька ни уговаривал покреститься, не сдался, не отступил от своих принципов, потому что когда кто-то говорит одно, а делает другое, он для меня просто перестает существовать.

Еще евангелие свое они превозносят, дескать, там все написано, что человеку для жизни нужно. Ну, посмотрел я как-то частотный словарь по Новому Завету. Так слово «работа» там 9 раз употребляется, а слово «грех» - 179. То-то попы не работают, а только все грешат да грехи замаливают. А нам ни то, ни другое делать некогда, мы о благоденствии человечества заботимся, детей воспитываем, и ближнего своего нелицемерно уважаем.

Евангелие, конечно, памятник культуры мирового значения, к достижениям культуры интеллигентный человек приобщаться должен обязательно, я всю жизнь это делал, и читать его нужно, и в школах изучать. Ритмизация текста весьма своеобразная, красиво звучит, особенно на церковнославянском. Но это и подозрительно, похоже, задействованы какие-то методы манипулирования сознанием, надо бы разобраться. Как иначе понять, почему у церковников получается людей полностью оболванить, вместо естественного стремления к самосовершенствованию склонить к тупому послушанию, да еще внушить, что тем самым они спасаются от смерти. И всю жизнь свою они только об этом спасении и заботятся, не живут, а прозябают в интеллектуальном убожестве.

Нет, я свою жизнь отлично прожил. И след на земле достойный оставил, и космические энергии воспринимать научился, это мне в дальнейшем пригодится, нутром чую. И жизнь эта была интересной, полнокровной, радостной, наполненной искрящейся работой мысли. И ничего меня на земле не держит, все, что человеку положено, прожито своевременно, а материальной стороной я никогда и не интересовался. Если верно о вечности верующие говорят, что там душа живет тем, что во времени запасла, то я готов, богатство многое накопил, вполне самодостаточен, скучать не буду.

«Я готов!» — горделиво выкрикнул ВФ, повернувшись в сторону горизонта и машинально отметил, что стоял он к нему спиной.

Голос откликнулся сразу, и от интонации у ВФ заныло то место, где должна быть селезенка: «Ну, что ж, ты сказал. Теперь послушай Меня. Это только по земным меркам твоя жизнь удалась. Здесь другой мир, Мой мир, Царствие Небесное, и к жизни по его законам ты не пригоден. Для вечной жизни ты умер. Увы…»

— Что же это такое! — возмущенно заорал ВФ. — Так нечестно! Откуда ж я мог знать про другие законы? На каком основании Ты хочешь лишить меня вечности, Ты же ее, черт возьми, всем обещал!

Тут на своем левом плече ВФ ощутил гнетущую тяжесть, а в ухе гнусавый шепоток: «Возьму, возьму, не боись, у нас без обману». За словами последовал грубый толчок и ВФ, резко набирая скорость, полетел в открывшуюся у его ног черную пропасть. Уже в полете он услышал затихающий Голос, полный сострадания: «Может, еще отмолит кто…»

Книга с пустыми страницами

Написал Писатель Книгу. Сначала, конечно, придумал все, а потом в слова переложил.

Хорошая Книга получилась, увлекательная. Действующих лиц множество, все друг с другом взаимодействуют, приключения всякие с ними происходят, чудеса… Сюжет захватывающий, жизнь насыщенная, и все в деталях описано.

Издал Создатель Свое Творение, смотрит на него и налюбоваться не может, всегда Книга на Его рабочем столе лежит.

Зашел как-то в гости к Нему приятель. Стал книгу перелистывать и спрашивает: «Ты что же это, Себе бракованный экземпляр взял? Смотри, сколько здесь пустых страниц!»

Отговорился как-то Автор, а Сам-то сразу понял, в чем дело. Это же персонажи стали свой норов проявлять! Не хотят больше сюжетной канве следовать, каждый собственную фабулу придумывает и своими путями ходит. Вот и исчезают из Книги жизни, только пустота от них остается.

Стал Творец почаще в книгу заглядывать. И видит: чем дальше, тем больше пустых страниц. Загрустил, конечно, Книга-то и вправду неплохая была. Но делать нечего, придется новую писать.

Назад в раздел